Тень против света. - Сира Грин

Мы оказались в вагоне одними из первых. Внутри царило непривычное, почти стерильное безлюдье. Идо, не раздумывая, выкупил купе целиком, чтобы гарантировать нам право на долгожданную тишину и возможность наконец-то выдохнуть, скрывшись от посторонних глаз.

Едва переступив порог нашего временного убежища, я забросила сумки на верхнюю полку, наспех расстелила постель и с блаженным вздохом растянулась на матрасе, чувствуя, как уходит напряжение из гудящих ног. Идо занял место напротив, на такой же верхней полке.

Какое-то время в купе властвовало мирное уединение: он с головой ушёл в книгу, а я лениво и бессмысленно перелистывала ленту в телефоне, пока связь окончательно не оборвалась в густых приграничных лесах. Когда экран погас, я спустилась вниз. Под мерное покачивание вагона я быстро нарезала фрукты, хлеб и колбасу, сооружая наш скромный, но уютный дорожный стол. Идо одобрительно хмыкнул, спрыгнул на пол и отправился к проводнику за чаем.

Вскоре мы уже сидели друг напротив друга у узкого столика, прижимая ладони к горячим стаканам в звенящих подстаканниках. Мы ужинали под гипнотический, убаюкивающий стук колёс, который постепенно вытеснял из сознания тревожные тени прошедшего дня.

***

Вечер медленно оседал на верхушки деревьев, словно кто-то осторожно укрывал лес тяжёлым бархатным покрывалом. Вагон погрузился в тягучий полумрак: лампы ещё не зажгли, и скудный свет просачивался внутрь лишь сквозь пыльные стёкла, растекаясь по стенам тусклыми, призрачными бликами. Поезд на полной скорости нёсся сквозь чащу. Густая зелень за окном плавилась в палитре сумерек — от теплого изумруда до глубокого, почти чернильного индиго. В просветах между стволами изредка вспыхивали узкие ленты речушек, ловившие последние, умирающие отблески заката. Всё вокруг дышало убаюкивающим, гипнотическим ритмом бесконечной дороги.

В этой размеренной тишине, нарушаемой лишь мерным перестуком колес, мы пили горячий чай. Я и Идо.

Сама мысль об этом казалась верхом абсурда, злой шуткой судьбы. Скажи мне кто-нибудь пару лет назад, что я буду вот так — спокойно, почти по-домашнему — ехать в купе и делить ужин с Идо Бутэрном, я бы сочла собеседника безумцем. Или прикончила бы на месте за оскорбление.

Я украдкой взглянула на него. Он сидел, непринужденно прислонившись плечом к стене, и отрешенно наблюдал за тем, как ускользает за горизонт пейзаж. Собранный, тихий, сосредоточенный. В этом мягком свете он совсем не походил на того самоуверенного, ослеплённого догмами праведника, который когда-то был моим заклятым врагом.

Неужели это правда он? Тот самый человек, с которым мы раз за разом сходились в смертельном танце на поле боя? Тот, кому пророчили стать карающей десницей и выжечь «зло» в моём лице до самого основания? Теперь же этот парень дважды вырвал меня из лап смерти, оба раза поставив на кон собственную жизнь. И ради чего?

Неужели за годы нашей войны он настолько сросся с этим противостоянием, что просто не желал терять «идеального врага»? Или за всеми его поступками и впрямь стоит искреннее, почти самоубийственное желание заглянуть мне в душу?

Но зачем ему я? Моя дружба — это не дар, а приговор. Худший способ навлечь на себя гнев тех, кто ещё вчера его боготворил. Идо далеко не глуп, он должен осознавать тяжесть последствий каждого своего шага, каждого брошенного в мою сторону взгляда.

Меньше всего на свете я хотела, чтобы он стал для них таким же изгоем, как я. Не хотела даже представлять, как его имя станут произносить с брезгливым шёпотом, клеймя «предателем» лишь за то, что он посмел увидеть человека в той, кого мир привык считать чудовищем.

Я снова отвернулась к окну, стараясь вытеснить эти навязчивые страхи. Не хотелось забивать голову всем «этим» — липким, пугающим и непонятным. Хотя под коротким словом «это», если быть до конца честной с самой собой, скрывался один-единственный человек.

Идо.

Его и так стало слишком много в моей жизни. Слишком близко, слишком ощутимо… слишком опасно. Эта странная, внезапно возникшая связь и пугающая интимность момента не предвещали ничего хорошего. Я буквально силой воли заставляла себя не привязываться к нему. Не сейчас, когда окончательное решение уже было принято и выжжено в сознании калёным железом.

Я вернусь в родной мир. Соберу всех демонов, верну их домой — и уйду вместе с ними. Так будет правильно. Это единственный финал, способный восстановить пошатнувшееся равновесие. И когда наступит миг шага в портал, я не хочу тащить за собой неподъёмный груз из наивных сожалений и осколков разбитого сердца.

— Ты ведь всегда хотела быть героем, верно? — его голос внезапно разрезал тишину, словно клинок — тонкую ткань.

В мутном отражении оконного стекла я увидела, что он наблюдает за мной. Медленно обернувшись, я встретила его внимательный, пронизывающий взгляд, в которых сейчас застыла странная печаль.

— Да… — ответ сорвался с губ непривычно робко, будто я сама впервые осмелилась облечь эту истину в слова.

— Почему? — тут же последовал новый вопрос, тихий, но настойчивый, не дающий возможности ускользнуть.

Я замолчала, делая глоток уже остывшего чая. Позволила терпкому теплу на мгновение унять дрожь в мыслях. Мерный, гипнотический стук колес располагал к той опасной искренности, на которую решаются лишь в сумерках.

— Потому что… у меня есть сила. И это глупое, неискоренимое желание защищать, — я на секунду замялась, сомневаясь, стоит ли обнажать перед ним душу. Но слова уже лились сами собой. — Мама всегда повторяла: если в твоих силах помочь — помоги. Она учила меня не сдаваться и оставаться честной прежде всего с собой. — В горле неприятно сжалось, мешая дышать. — Она верила в меня. Верила, что я смогу стать той, кого будут любить и уважать, невзирая на моё происхождение…

Я попыталась улыбнуться, но губы лишь дрогнули в болезненной, изломанной гримасе. Память о матери отозвалась резким уколом где-то под рёбрами.

— А ты? — я перевела на него взгляд, стараясь скрыть минутную слабость. — Почему ты решил стать героем?

Он ответил не сразу. Сначала долго всматривался в окно, где лес окончательно утонул в чернильной мгле, превратившись в безмолвную монолитную стену.

— Я просто хотел стать сильнее, — наконец произнес он, и в его голосе прорезалась интонация старой, так и не зажившей раны. — Мечтал защитить тех, кто был мне дорог.