Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Идите, идите… Я и так отнял ваше время. Снова. И мне крайне неловко. Спасибо огромное, что выручили… без вас, Георгий Константинович, я право слово, как без рук.

— Уверены? Может, всё-таки я пока останусь. Подожду Евдокию Путятичну?

— Уверен. Совершенно. Я и так слишком часто пользуюсь вашей добротой… а она придёт. На перерыве. До него еще немного, но я уже чувствую себя хорошо. Отлично чувствую…

И ещё на шаг. И на два… и ровно настолько, чтобы, когда Георгий Константинович выйдет, у него сложилось впечатление, что я лишь подхожу к кабинету.

— Савелий? — мое появление его удивило. — Почему вы не на занятиях?

— Меня к директору отправили. Этот…

Чтоб, а из головы напрочь вылетело имя учителя. Неудобненько.

— Ну, который танцы ведёт.

— Эрнест Янович, — кивнул Георгий Константинович, сдерживая улыбку. Явно понял, что имя я забыл, но внимания заострять не стал.

Вот…

А чем дальше, тем больше он мне нравится. В отличие от директора.

— И что же случилось?

— Ну… он своей палкой по спине лупанул. А потом опять хотел. Я её вырвал. Он и обиделся, — я пожал плечами. — Только я не позволю со мной так. Может, я и не дворянского рода…

— Да неужели? Идёмте.

— А… директор?

— Он всё равно не сможет вас принять. Он несколько не в состоянии принимать кого-либо.

Ага. Вижу. Лежит с тряпкой на лбу и потолок разглядывает. Правда, выражение лица изменилось. Маска того робкого растерянного человека, которого он играл, сползла. А вот этот новый как-то совсем уже на Евгения Васильевича и не походил.

— Что с ним⁈ — я постарался, чтобы прозвучало обеспокоенно.

— У Евгения Васильевича слабое здоровье. Не будем добавлять ему переживаний, тем паче по такому пустяковому вопросу. Эрнест Янович порой начинает проявлять несколько избыточное рвение, однако при всём том он на редкость умелый специалист. А в прошлом — военный. Военные любят дисциплину и порядок, что правильно.

Я оставил Призрака рядом с Евгением Васильевичем. Чувствую, что надо бы приглядывать за ним, а то как-то… ну не увязывалось одно с другим. Этот мягкий внимательный человек, к которому по словам Орлова любой ученик мог прийти с проблемой или жалобой… и тот, кто выкручивал руки Афоне.

Вздыхающий и волнующийся за школу.

И…

Принёсший книгу с заклятьем?

Болеющий и расспрашивающий Георгия Константиновича обо мне?

— Я так-то не против дисциплины, — проворчал я. — Но драться-то зачем?

— Вас только это возмутило?

— Ну…

— Мне казалось, что ваш наставник Еремей тоже дерётся, пользуясь вашей терминологией.

И снова смотрит с интересом.

Ну… да.

Бывает.

Сейчас-то Еремей никого не трогает. Он восстанавливается не так быстро, чтоб самолично нас тренировать. И мне пока нельзя напрягаться. Так что мы с ним вдвоём сидим на лавочке, смотрим, как остальные бегают, прыгают, машут руками и в принципе изображают здоровую физическую активность.

— Ему можно, — выдал я.

— Почему?

— Он… он нас учит выживать. И защищаться. А как иначе? А этот только танцам… и вообще… я не хочу танцевать! Это ж дурь полная!

Вырвалось само собой. И по-детски так прозвучало. Хотя и искренне.

— Любой образованный человек должен уметь танцевать, — возразил Георгий Константинович. — Никто не требует от вас становиться профессиональным танцором, но умение двигаться в такт музыке не повредит…

— Угу…

Евгений Васильевич с кряхтением поднялся, перешёл за стол и снял телефонную трубку. Набрал номер, послушал гудки…

— Юноши благородного происхождения, как и девицы, рано или поздно выходят в свет.

— Так то…

— Савелий, — Георгий Константинович позволил себе меня перебить, чего прежде не случалось. — Я не знаю, зачем вы скрываетесь. Хотя предполагаю. Громовым в последние годы приходится нелегко. Но сейчас, сколь мне известно, ваш род близок к тому, чтобы вернуть себе имя. И с ним — все привилегии и обязанности, которые общество возлагает на человека вашего происхождения.

Я с трудом сдержался, чтобы не огрызнуться. Но все-таки сдержался. Может, Георгий Константинович и не самый приятный человек, но ведь говорит-то он со мной нормально.

Объяснить пытается.

— И посещение светских мероприятий — тоже обязанность. Да, не всех, но некоторых избежать не выйдет… более того, там на вас будут смотреть не как на забавного юношу, а как на представителя рода Громовых. И в том числе по вашим манерам, поведению станут судить об остальных.

Чтоб.

Вот тут и ответить нечего.

— Да, лично вы можете считать танцы совершеннейшей глупостью и пустой тратой времени. Более того, не один вы придерживаетесь подобных взглядов. Но меж тем считайте их разновидностью языка общения. Как и хорошие манеры, и прочие «ненужности». Это способ показать другим, что вы — свой…

Я прикусил губу.

А Евгений Васильевич гудки слушает. И трубку бросает. Выглядывает в приёмную… и как-то не скажешь, что недавно помирал.

— А интерес к Громовым будет обеспечен. Сперва трагедия в вашем поместье, потом чудесное воскрешение… и сразу взлёт.

— Куда?

— Как раз сегодня в «Вестник» напечатал благодарственное слово Его императорского Величества подданным, проявившим себя в тяжкое для страны время. В числе прочих имён было и вашего брата, Тимофея Громова. И если уж Его императорское Величество назвали Тимофея Аристарховича Громовым, то, поверьте, желающих возражать не будет.

Это… хорошо?

Наверное.

— А…

— Прошу, — Георгий Константинович открыл дверь. — Вы похожи на отца…

— А вы знали моего отца?

Не лучшая рекомендация, если так-то.

— Да. Случилось… мы учились в одно время, хотя совру, сказав, что хорошо знаком. Боюсь даже… — он чуть поморщился. — Воспоминания у меня о нём не самые приятные. А вы настолько похожи, что, возможно, я позволил себе быть несколько более резким, чем стоило. Прошу прощения. Это слабость, на которую я не имел права.

Я рот открыл.

И закрыл.

Глава 24

Глава 24

Сегодня в квартиру командира гренадерского корпуса ген.-лейт. Сандецкого явилась какая-то барышня и пожелала быть принятой генералом. Генерал распорядился ввести ее в кабинет и сел на стул рядом с пришедшей на довольно близком от нее расстоянии. Барышня держала в руках муфту, и все как-то мялась, не решаясь начать разговор. Видя, что барышня смущается, и