Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— Не стоит врать старику… — это было сказано с мягким упреком. — Я же вижу. Я чувствую, что с тобой что-то не так.

— Не знаю, — она вздохнула и отпила. — Просто я устала здесь. Не стоило мне возвращаться.

— Мне кажется, тебе не оставили выбора. Я думал, что помогаю, но вот, как видишь… не учел.

— Вы не виноваты, — улыбка грустная. — У вас замечательная школа. И дети тоже… и надеюсь, что все получится, что… ее не закроют теперь.

— И я надеюсь. Столько усилий вложено, чтобы показать, что дети могут учиться и без использования розги, — он погладил Евдокию Путятичну по руке. — Что батюшка? Все еще упрямится?

— Просто не отвечает на письма. Я ему звонила, но он не захотел говорить.

— От своего упорства теряет он, а не ты… ты не была виновата.

— Была.

— В чем?

— В неосмотрительности. В наивности. В доверчивости… в том, что полюбила недостойного человека.

— Дорогая, мы же говорили об этом. В других людях никогда нельзя быть уверенным вот сразу и всецело. Ты просто полюбила. Это случается со всеми. С женщинами и мужчинами, с юными и в возрасте, с наивными, доверчивыми и подозрительными. А сердце выбирает не по достойности, иначе жизненных драм было бы на порядок меньше. Что твой куратор?

— Ничего. Ему, кажется, не до меня.

— Вот и ладно. Глядишь, со временем и отстанут.

— Эти? Вряд ли. Тут и орден не поможет, — она сделала глоток. — Странные у вас травы, Евгений Васильевич… всякий раз пытаюсь понять, что за они, а не выходит. Ромашка есть. Чувствую и зверобой. Липовый цвет… а что еще, так никак не пойму.

Губы Евгения Васильевича растянулись в улыбке.

— Китайский чай. Вернее, не совсем чай. Это редкое растение, которое выращивают в одной отдаленной провинции. Мне когда-то повезло получить образцы, в том числе и семена. И вырастить…

Призрак из угла наблюдает за этой парочкой, а я честно пытаюсь танцевать и не отвлекаться, когда стек Француза ударяет по плечам.

Раз-два-три.

Поворот. И Метелькина нога наступает на мою, заставляя поморщиться. Сложно одновременно находиться в двух пространствах, но вариантов нет.

— Китайцам многое известно о растениях и их свойствах. И о том, как меняются они в зависимости от условий роста, сбора, хранения сырья. или даже от заваривания. Их церемония, — Евгений Васильевич взял в руки махонький чайник из темной глины, подняв его, чтобы было лучше видно. — По сути направлена на получение максимальной пользы от чайного листа. Весь ритуал — это комплекс мероприятий, при которых происходит заваривание листа водой идеальной температуры на протяжении идеального же времени… я могу лишь создать жалкое подобие того, что должно быть.

— Вы скромничаете, Евгений Васильевич. Ваш чай великолепен.

Настолько ли, что у Георгия Константиновича аллергия началась?

— Стараюсь, дорогая. Без него и без тебя я бы не справился… давно следовало бы в отставку уйти, — и такой долгий театральный вздох. От этого вздоха меня прямо передернуло, что не осталось незамеченным: по спине ударил стек.

— Улыбаемся! — приказал Француз тоном, не терпящим возражений. — Помним, что улыбка есть важная часть танца, иначе ваша дама может подумать, что вы скучны, угрюмы или она вам не по вкусу.

Метелька явно хотел что-то сказать, но сдержался. Кажется, в мое отсутствие ему тоже попадало.

В мое присутствие попадало не меньше.

Впрочем, как и мне.

— Раз-два-три…

И я делаю шаг. Если отрешиться от вящей бессмысленности происходящего, то и вправду становится легче. Шаг туда, шаг сюда.

Рука за спиной.

Поворот.

Правильное выражение лица и продолжаем эту треклятую считалочку. Раз-два-три.

— Георгий так и ждет, когда я уйду в отставку, — ноющий голос Евгения Васильевича почти не сбивал с ритма. — Ему настолько не терпится занять мое место, что он этого и не скрывает. Представляешь, на всех собраниях попечителей говорит так, словно он уже директор школы. Программы взялся пересматривать. Принес список кандидатов на роль учителей. Нет, я понимаю, что стал слаб, но это неприятно, Евдокиюшка… ты бы знала, до чего неприятно.

— Он не желает дурного.

— Безусловно. Никто никому не желает дурного. И где-то я его распрекрасно понимаю. Как же, он молод и полон сил, а я вот… только обуза. В любом ином случае я бы и не стал ждать. В самом-то деле управленец он неплохой. И о школе беспокоится. И старается сделать её лучше. Но вот его взгляды… Он излишне консервативен, мягко говоря. И сейчас я худо-бедно сдерживаю его порывы, а дай ему власть? И что будет?

— Что?

Евдокия Путятична допила чай и, кажется, с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть.

— Он уничтожит школу. Я говорю не о физическом уничтожении. Нет, здесь, я уверен, он сделает все, чтобы школа процветала. Появятся новые корпуса, мастерские, обновятся лаборатории. Но вот сам дух ее. Суть. То, что отличало эту гимназию от прочих заведений…

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Ох, дорогая, хотел бы… я вижу в его глазах страсть к порядку, но не любовь к ученикам.

Она все-таки зевнула, а Евгений Васильевич вынул кружку из ослабевших рук, заменив ее совсем крохотной пиалой.

— Один глоток, дорогая, и тебе станет легче.

— Я…

— Выпей, — с нажимом произнес Евгений Васильевич. — Ты помогаешь мне, и позволь мне отплатить тем же. Я беспокоюсь. Ты выглядишь такой усталой, а у меня на тебя имеются большие планы. И меньше всего мне нужно, чтобы ты заболела.

— Я не заболею, просто…

— Много работы. Конечно. Я понимаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Ты всегда была очень ответственной девочкой. И детей любишь искренне. Поэтому мое место должна занять именно ты. Пей.

И как-то это было так сказано, что Евдокия Путятична сделала глоток.

— Вот так, дорогая. Умница. И до дна… да, понимаю, что звучит неожиданно. И это будет непросто. Но именно ты достойна этого, как никто более…

Я споткнулся и сцепил зубы, ожидая удара.

— Стоп! — голос Француза прозвучал жестко. — Савелий!

— Да, учитель, — я заставил себя вытянуться. — Прошу прощения. Сбиваюсь.

— Ничего страшного, — голос Француза был спокоен. — Вы делаете успехи. Вам не достает изящества, некоторой мягкости движений, но в целом все не так плохо,