Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

Пожалуй, это можно было счесть похвалой.

— Но, полагаю, вы понимаете, что вам нужны дополнительные занятия?

— Да, учитель.

Кивок.

Хлопок стеком по ладони.

— Утром. До завтрака. Час. Трижды в неделю. можете быть свободны…

Чтоб.

Вот только этого мне не хватало. Однако и отказываться нельзя. Не поймет. Да и… в конце концов, с танцами я как-нибудь справлюсь.

— Спасибо! — ответил я и поклонился, чем заслужил ещё один одобрительный кивок.

Но стек в руках все-таки бесит.

— Видишь ли, дорогая, наша гимназия всегда отличалась, если можно выразиться, изрядным вольнодумством. Мы первыми отказались и от телесных наказаний, и от иных жестоких методов, признав, что учеба может и должна быть избавлена от насилия. Мы упразднили форму, которая доставляла многим ученикам изрядные неудобства. Хотя, конечно, с формой вышло неладно. Времена… ох уж эти времена… но как-нибудь, да, да… — голос Евгения Васильевича сделался мягким, мурлычущим. — Мы стерли сословные границы, признав, что любой человек, невзирая на его происхождение, имеет право учиться и учиться хорошо…

Он говорил тихо, но настойчиво, при этом мягко касаясь лица Евдокии Путятичны. А она сидела, слушала и словно не замечала этих прикосновений.

— Сав? — Метелька, ткнул пальцами под ребра. — Отомри!

— Да я просто… смотрю.

— А, — он сообразил, — тогда пошли в кладовую, а то вид у тебя слегка такой… непонятный.

— И я просто не имею морального права оставить школу в руках человека, который с легкостью перечеркнет все наши достижения. Тогда как именно ты, Евдокиюшка, вдохнешь в нее новое дыхание… — кажется, Евгений Васильевич от этой болтовни и сам уставать начал. — Давно уже пора изживать эти стереотипы, что женщина может руководить лишь заведением для женщин. Твой предыдущий опыт нагладно показывает…

Метелька впихнул меня внутрь тесной комнатушки, в которой пахло мокрыми тряпками. По лбу ударил черенок от швабры.

Чтоб…

— Спокойно! — Метелька быстро швабру убрал. — Что интересного показывают?

— Директора. И Евдокию Путятичну.

— Она с ним… того?

— Скорее, он ей голову дурит.

— Ну это всегда…

— Не в том смысле. Чем-то напоил… она сидит, таращится.

— Тогда надо спасать!

— Погоди, он явно ей что-то внушать будет, — отмахнулся я. — И не то, что ты думаешь. Это с нашим делом связано.

Евгений Васильевич заставил допить содержимое плашки.

— Вот так, дорогая моя… мы оба знаем, что нет никого, более достойного… ты так заботишься о детях… даже о сиротах, которых получила на попечение… помнишь, ты рассказывала? И сейчас ты не видишь разницы между родовитыми и безродными. Взять хотя бы этого мальчика, Савелия. Вы ведь знакомы с ним?

— Да, — голос у Евдокии Путятичны странный, такой, будто растерянный. — Он не безродный. Он Громов.

— Да, да, дорогая. Я помню. Бастард Громовых… очень любопытная фигура. Тебе поручили за ним присматривать?

— Да.

— Я так и подумал. И что ты должна делать?

— Ничего. Просто… просто рассказывать обо всех, кто будет им интересоваться, — она моргнула и рассеянно. — Извините, кажется… голова кружится.

— Все хорошо. Я понимаю… это слабость. И кто интересовался?

— Северов… он приходил.

— Северов, Северов… Конечно. Никодимушка! Как он?

— Плохо. Туберкулез в тяжелой форме. Я предложила помочь.

— Не согласился?

— Он считает, что я их предала.

— Это, конечно, зря… ты всегда была порядочной девочкой. И это скорее ты имеешь полное моральное право предъявлять им претензии. Но ты же не стала?

— Нет.

— Чего он хотел?

— Сперва, чтобы ответила на вопросы. Про Савелия. Потом чтобы я привезла мальчика.

— Куда?

— Он не сказал. Мне бы передали адрес. И даже машину прислали бы.

— Зачем он им понадобился?

— Не знаю. Северов не уточнял. Я не стала спрашивать. Отказала. И… я откажу вновь. Нельзя втягивать в это детей! Нельзя…

— Конечно, конечно, дорогая. Ты совершенно права. Это недопустимо, — Евгений Васильевич согласился со всей поспешностью, и снова ладонь по лицу провел. — А еще кто-то приходил?

— Нет. Больше нет. Я сказала Никодиму, что готова помочь лично ему. И я бы помогла. Я хороший целитель… и я готова была дать деньги. У меня немного, но хватило бы… ему нужно сменить климат. Уехать на юг, где тепло, а он…

— Ты пыталась его найти?

— Да.

— Успешно?

— Нет. Я давно уже… отошла от дел.

— Не лукавь.

— Тут — отошла. И одно дело — прятать газеты для рабочих, и совсем другое — помогать беглым каторжникам…

— Думаешь, он сбежал?

— Вне всяких сомнений. Его приговорили к виселице, а потом приговор заменили на вечную каторгу. А оттуда возврата нет. И среди помилованных его имени не было. Я… смотрела. Я всегда смотрю списки.

— Конечно, дорогая… ты о них беспокоилась. Я понимаю. Что бы они ни сделали, они все равно оставались твоими друзьями. Близкими людьми. И ты хотела помочь.

— Да, я хотела помочь… — Евдокия Путятична кивнула и как-то заторможенно, — но по старым адресам никого не было… никого, из тех, кто был мне знаком… столько времени прошло.

— Время… время над всеми нами властно. Не переживай. Не стоит.

Голос Евгения Васильевича убаюкивал и меня.

— Ты рассказала о его визите?

— Нет.

— Почему?

— Он… я не хотела… если бы узнали, что он жив… что он в столице… он ведь действительно болен! И без помощи не проживет долго. Месяц или два, или три, но не больше… в Петербурги зимы промозглые, ледяные. И осень не лучше. Это смерть… для него — верная смерть.

— Тише, милая. Тише… значит, ты не стала докладывать?

— Его бы вернули на каторгу. И это тоже смерть. Он бы и не доехал… скончался бы прямо в тюрьме. Там… там порядки такие, что здоровый не выдержит. А он неплохой человек. Никодим тоже не собирался никого убивать. Не знал…

— Увы, это часто бывает, что никто никого не собирается убивать, однако же… — это было сказано задумчиво. — И больше он к тебе не обращался?

— Нет.

— А другие?

— Подходили. Но обычные. Купцы. Охотники на талантливых детишек. Те, кому интересны одаренные мальчишки без рода…