Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

читал им книги. И еще сочинял историю. Детскую историю о нелепом рыцаре, которые путешествует во снах. Машенька записала эти сказки. Тайком, потому как он был против… их даже издали. Потом уже. Когда Захара не стало.

Георгий Константинович замолчал.

Да и я не спешил говорить. Что тут скажешь?

— А вы… вы с моим отцом разговаривали?

— Да, когда я осознал, что происходит с Захаром, я первым делом отправился к вашему отцу. Мне казалось, что произошло отвратительное недопонимание, что он ошибся, не оценил Захара. Что если познакомить их ближе, Громов поймет, какой чудесный человек — мой брат.

Не понял.

И не собирался. В мировоззрении отца чудесным человеком был только он. Так оно и осталось.

— Но меня высмеяли и весьма обидно. А потом заявили, что такие, как мы, безусловно, нужны обществу, но не настолько, чтобы претендовать на значимую роль. И что разумнее всего нам — смириться, найти себе дело, не требующее работы ума и таланта, и его делать. Как видите, мы оба воспользовались советом.

А папенька…

Забыл об этом инциденте? Или умолчал? Не счел важным? В конце концов, сколько в университете народу училось. От всех не избавишься.

— А на место вашего брата? В университет? Взяли кого-то? — поинтересовался я.

— Да. Сколь знаю, одного одаренного юношу из бедной семьи. Нашелся меценат, оплативший учебу.

— А как его звали? того юношу?

Ни за что не поверю, что он не узнавал. Георгий Константинович смутился и сделал вид, что думает.

— Звали… дайте… как-то вот… Евгений. Кажется. Я не уверен…

— А фамилия?

— Увы, — Георгий Константинович развел руками. — Времени прошло изрядно. Да и в целом… тот год был неудачным для университета, особенно для артефакторов. Тогда много новых появилось.

— В каком смысле?

А чай у него хороший, крепкий. Такой, с дымком и горечью, что остается на губах. И сладость сахара подчеркивает её.

— В тот год случилось сразу несколько скандалов. О тайном обществе я уже говорил. А чуть позже ещё одну группу студентов уличили в создании подпольной типографии, где печатались листовки, в том числе критикующие Государя. Их уже не судили, поскольку замешаны оказались некоторые весьма родовитые особы, но участников отчислили с запретом на продолжение учебы в университете. И еще повезло, что жандармерия просто отправила провинившихся по домам…[2] потом еще несколько, напившись, учинили свару в театре, закончившуюся дракой. И это произошло в присутствии Ее императорского величества… было еще что-то… кажется, кто-то забрался в церковь и похитил икону с алтаря. На спор, но… это вовсе дело, подсудное Синоду.

И почему мне кажется, что этот шквал несчастий произошел не сам собой?

— И это были студенты первого курса?

— Не только, но да, в большинстве своем. Поэтому пришлось срочно набирать новых…

И реформировать группы.

Интересно.

Весьма интересно.

— Спасибо, — сказал я и чай допил. — Извините, Георгий Константинович, что доставил вам проблем.

— И еще доставите, — отмахнулся он. — И не надо уверять, что нет… некоторых людей проблемы сами находят. Я лишь прошу проявлять осторожность. Особенно сейчас.

— Почему?

Осторожность в принципе стоит проявлять, по жизни, так сказать.

— Не все будут рады возвращению Громовых. А уж такому… и еще, Савелий. Аккуратнее, — Георгий Константинович поднял кружку. — Не всякий чай стоит пить.

Это он прямо намекает?

— Особенно травяной. В травяных сборах ведь как? Никогда нельзя узнать точно, что в этот сбор положили. А у меня вот, знаете ли, непереносимость ромашки. Сразу начинаю задыхаться, да… даже крохотного лепестка рядом хватает. Не так давно едва вот богу душу не отдал, вроде как и не было ромашки, но поди ж ты. Так что теперь на всякий случай трав вовсе избегаю… черный пью. Может, не так полезно, но всяко безопасно.

И бабу с чайника снял.

— И раз уж вы допили, то прошу, пора возвращаться. Я вас провожу и надеюсь, мы друг друга поняли верно. И вы, как подобает хорошему ученику, проявите должное упорство в постижении наук, даже, если вам кажется, что они вам не очень нужны… и сдержанность, Савелий. Сдержанность вам точно в будущем пригодится.

Издевается, зараза этакая.

— К вечеру жду вас на репетицию. Выставка скоро…

[1] Тут следует вспомнить дело Петрашевцев, участников кружка, который собирался вокруг Михаила Петрашевского в Санкт-Петербурге. Первоначально петрашевцы ограничивались самообразованием, знакомством с теориями материализма и утопического социализма. Они изучали экономическую и политическую теории, критиковали общественно-политический строй Российской империи, обсуждали пути его изменения. Закончилось все арестом и судом. Решением специальной Военно-судной комиссии 15 участников были приговорены к расстрелу, 5 — к каторге и 1 — к ссылке. 22 декабря 1849 (3 января 1850) года после обряда приготовления к смертной казни на Семёновском плацу в Петербурге, Петрашевцам прочли конфирмацию Николая I, после чего они были сосланы на разные сроки на каторжные работы, в арестантские роты и рядовыми в линейные войска на Кавказ.

[2] В свое время Ленин был исключен из Казанского университета за участие в студенческих сходках и протестах против полицейских порядков в университете. Он был отправлен в деревню Кокушкино, где жила его семья, под полицейский надзор.

Глава 25

Глава 25

Городскому управлению пришлось столкнуться с вопросом: как быть с детьми, подбрасываемыми и оставляемыми на улицах и попадающими в приюты в тех случаях, когда неизвестны ни имена этих детей, ни факты самого крещения их? Юридический отдел управы отыскал указ 29-го декабря 1731 г., который может вывести управу из затруднений. По этому указу, в сомнительных случаях, младенца крестят, соблюдая формулу: «Крещается раб Божий (имярек), аще не крещен есть, во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Также не приписанные ни к какому состоянию незаконнорожденные (внебрачные) подкидыши причисляются к категории лиц, «обязанных избрать род жизни». Это означает, что такие лица по достижении 17-ти лет могут приписываться к сословию мещан и к крестьянским обществам, если они того пожелают.

Московские вести

Смотреть глазами Призрака уже привычно. Разве что цвета более тусклые, размытые. И люди кажутся серыми, словно пылью подернутыми.

Но так — тот же кабинет.

И Евгений Васильевич в образе заботливого дядюшки. Евдокия Путятична в углу. В руках Евдокии Путятичны кружка.

— Пей, дорогая, — Евгений Васильевич придерживает эту кружку. — На тебе лица нет. Что-то случилось?