Прости, если сможешь - Юлия Гойгель

оделся и ушёл, хотя внутри меня всё переворачивалось от боли. Чтобы хоть как-то её унять, я сказал о деньгах. А когда она согласилась — почувствовал неимоверное облегчение.

Я всё сделал правильно. Она оказалась такой же, как и остальные.

Совсем недавно я обвинил Егора Орловского, бывшего мужа Киры, не в том, что он её бросил, а в том, что он выбросил её из своей жизни, не убедившись, какие последствия оставил после себя.

Я сам поступил гораздо хуже. Я не раз видел эти самые последствия собственными глазами и отказывался их признавать. Я искал Алису в похожей на неё женщине, но не пытался снять с неё маску, чтобы не узнать, что это и есть Алиса.

Я выбросил Алису из своей жизни не потому, что не хотел делить её с Андреем. Я не хотел делить себя с ней! Не хотел, как мама, отдать всего себя другому человеку, а в ответ получить предательство.

Легче было окружить заботой и вниманием Киру, говоря себе, что я оказался гораздо умнее всех.

Только сейчас я понял, что, пытаясь уйти от предательства — предал себя сам. И женщину, которую любил, и которая любила меня.

Очнувшись от дремоты, посмотрел на часы. Ровно пять утра. Пальцы Алисы, лежащие возле моей руки, слабо пошевелились. Не привычно дрогнули, а именно пошевелились. Она просыпалась.

Осторожно сжав её тонкие пальчики, коснулся губами любимого ушка. Покаялся:

— Аля, милая моя. Я никогда тебя не брошу. Я был настоящим глупцом! Прости меня, если сможешь… Прости за то, что я был таким дураком.

Она медленно открыла глаза, словно всплывая из глубины.

— Яр?

— Улыбнись мне, пожалуйста. Ты никогда со мной не улыбалась.

Она слабо улыбнулась. Но улыбнулась. Её улыбка была важнее тысячи слов.

— Яр, так темно… Это потому что я ничего не вижу?

— Потому что пять часов утра, — щёлкнул висящим на стене ночником, ставя его на минимальное освещение. — Сейчас лучше?

— Лучше, — снова улыбнулась она. — Свет в конце туннеля… Какие глупости лезут в голову. Да, Яр?

— Не глупости. Аля, ты — мой свет в конце туннеля, — Прижался своей небритой щекой к её нежному лицу. — Я очень тебя люблю, Алиса. Давно люблю.

— Так трудно было признаться, Яр?

— Тебе нетрудно. Трудно было признаться себе, — прилег возле неё, чтобы обнять руками. — Ты простишь меня, Аля? Или тоже придется ждать десять лет?

— Давно простила. Не я — любовь, — она чуть повернула голову, удобно устраивая на моём плече. — Ещё себя осталось простить. За Андрея.

Три недели в Германии превратились для меня в странное состояние между адом и раем. Адом из-за того, что я не мог спать в одной кровати с Алисой, не мог постоянно её видеть. Просыпался в пустом гостиничном номере и первым делом смотрел на часы, чтобы знать, сколько времени осталось до того момента, когда я смогу её увидеть. Раем — потому что я видел, как она оживает. Как возвращается ко мне. Как в её глазах снова появляется свет.

Я жил в гостинице в пятнадцати минутах ходьбы от клиники. Каждое утро, ровно в восемь, я выходил из отеля и шёл к ней. Иногда я покупал по дороге цветы, иногда заходил в ближайшую пекарню и брал её любимые круассаны, чтобы она знала, что я думаю о ней.

В клинике проводил целый день. От открытия и до закрытия. Сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел, как врачи делают своё дело. Микротоковая терапия, капельницы, специальные упражнения для глаз. Её лечащий врач, профессор Штайнер, каждый день рассказывал мне о прогрессе.

— Ваша невеста показывает отличные результаты, — говорил он на ломаном английском. — Отек уменьшается. Зрительный нерв начинает восстанавливаться.

Все называли Алису моей невестой. Потому что, по сути, так и было. Она была моей. Всегда была. И я не хотел, чтобы кто-то думал иначе.

Первая неделя была самой тяжёлой. Алиса почти не разговаривала. Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась, когда я смотрел на неё. Но улыбка была слабой, почти призрачной. Она была где-то далеко. Я чувствовал, и от этого было страшно.

— Яр, — позвала она как-то вечером, когда я уже собирался уходить.

— Да, милая, — я мгновенно обернулся.

— Ты не устал днями сидеть со мной? Мог бы погулять по городу. Развеяться.

— Аля, я развеиваюсь только рядом с тобой. Когда я не вижу тебя, мне даже дышать не хочется.

К концу второй недели я увидел первые изменения. Алиса начала садиться в кровати без посторонней помощи, а её руки стали меньше дрожать. Она медленно, осторожно, но без моей помощи стала есть суп.

Особо мне запомнился тот день, когда она, посмотрев на меня, сказала, что видит оттенок моих глаз.

Третья неделя стала поворотной. Врачи подтвердили, что отек почти полностью сошёл. Зрительный нерв восстанавливается быстрее, чем они ожидали. Алиса уже могла читать крупный шрифт, различать черты лица. Она стала больше улыбаться.

Я сидел рядом с ней, слушал, как она разговаривает с профессором Штайнером, и чувствовал, как внутри меня разливается счастье. Аля возвращалась ко мне.

После выписки из больницы мы ещё неделю провели в отеле. Ходили на небольшие прогулки и снова занимались любовью. Аккуратно, стараясь не нагружать Алису сильными эмоциями. Раньше я бы назвал это пародией на секс. Сегодня я был рад даже этим крохам. Согласен на всё что угодно, лишь бы ей не стало хуже.

— Спасибо, что не сдался, — однажды прошептала она.

— Спасибо, что позволила мне быть рядом, — прошептал в ответ.

В последний вечер перед отъездом мы долго стояли у окна и смотрели на ночной город. Мне хотелось верить, что впереди нас ждет только счастье.

Глава 49. Мой лучший

Глава 49. Мой лучший

Первые месяцы после возвращения из Германии я почти ежесекундно прислушиваюсь к себе. Осторожно двигаюсь, стараюсь не поднимать тяжести, даже рассмеяться громче обычного мне боязно. Вдруг отек вернётся? Вдруг мне станет хуже?

Анастасия Андреевна продолжает жить с нами, чтобы помогать с мальчиками, ведь у обоих летние каникулы.

Яр проводит много времени в офисе компании. С момента смерти Андрея уже прошло полгода, и все наследство поделено. Лена сразу продала свою долю, и теперь компания полностью принадлежит Ярославу. Выделены доли для Влада и Ромы, но это практически