Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Быть может, и хотел он это сделать, но все-таки сдержался, лишь пожал руку, да и то неловко:

– Рад вас видеть в здравии, Степан Егорович! Весьма и весьма рад…

– И я вам рад! – не стал лукавить Кошкин. – Но вот уж не ожидал, что растолкуете мое письмо, как просьбу приехать. Надеялся на это… но не ожидал. Каким ветром?

Вопрос был не праздным – вдруг Сапожников упросил приехать? Зачем?

Воробьев же со значением оглянулся на полицейскую стражу, мрачно за ними наблюдавшую, и ответил:

– Позже расскажу… а рассказывать-то много придется. Пока о главном. На Тарнавскую вчера вечером было совершено покушение. Пытались отравить.

– Жива?

– Жива, но крайне слаба. Цианистый калий был в конфетах, которыми ее угостили. Говорит, надкусила всего одну, и тотчас ей стало дурно. Вырвало. Еще до нашего с Александрой Васильевной приезда. К тому же… вот уж я сам не проверял, но некоторые эксперты утверждают, что сахар нейтрализует цианистый калий. Есть надежда, Степан Егорович, что выживет.

– Цианистый калий?.. Вы уверены?

– Успел провести анализ, – убежденно ответил Воробьев. – Каждую из конфет начинили. Шприцом – остался прокол. Ни шанса ей не пожелали дать.

* * *

Итак, она звалась Татьяной…

Тарнавской повезло – не иначе. Ну а то, что и ее пытались отравить цианистым калием, как Шувалова, лишний раз подтверждало, что все они, и Кошкин тоже, угодили в одну и ту же паутину. Разве что у паука есть сообщник – сомнений в этом не осталось.

– С ней сейчас Александра Васильевна – она ее успокоит, – первым делом сообщил Воробьев о Татьяне. – Пусть поговорят. И нам с вами нужно поговорить, да долго и обстоятельно. О женщине, которую в самом деле крестили под именем Татьяны да с фамилией Громова. Вы с ней знакомы.

Дом, несмотря на присутствие полиции, докторов и любопытных соседей, выглядел пустым, погруженным в траур. Воробьев с Кошкиным быстро сумели отыскать свободную комнату – подальше от лишний ушей. Разговор и правда обещал быть долгим.

Поведал Кирилл Андреевич о поездке с Александрой Васильевной в монастырь, о беседе ее со Светланой. Беседой той Соболева была крайне раздосадована, хотя, по словам ее, ничего особенного не узнала. Разве что настоящее имя послушницы прочла на могильном кресте, да обстоятельства смерти услышала.

Зимой, якобы по нелепой случайности да при свидетелях девица провалилась под лед.

Рассказал Кирилл Андреевич и о главном – о поездке на дачи гимназисток, что по соседству с монастырем да любопытнейшей истории двух подруг. В истории, правда, имелось множество белых пятен, но имелся немалый шанс, что хотя бы теперь Тарнавская захочет поведать правду.

Рассказал и о допросе своем извозчика; о загадочной женщине у собора, и о том, что женщину эту видели позже у аптеки с пузырьком в руках… Сообщил о вылазке Соболевой в «слуховую» комнату да неопровержимых доказательствах того, что все произошедшее на сеансе было спектаклем под режиссурой Тарнавской. Что главным героем этого представления был он сам, Кошкин, а целью Татьяны являлось – во что бы то ни стало вынудить его поехать в монастырь. Увидеться со Светланой. Очевидно, Светлана должна была сказать ему что-то… Но что именно – и сам Воробьев до сих пор не понимал, и Кошкин тоже.

Что бы там ни было, с Сашей она отчего-то не поделилась.

Кошкин не понимал даже, откуда Татьяне известно крестильное имя Светланы – Фотиния. Тем более что знакомство с Громовой Светлана в разговоре с Сашей всячески отрицала.

Говорили Воробьев с Кошкиным часа полтора, не меньше. А после решились все же заглянуть в комнаты Татьяны Ивановны. Полиция им не препятствовала ни в чем: стражники без толку разгуливали по дому, дивясь богатой обстановке, да недоумевали, зачем их вызвали, коли никто не умер…

Мужчины – муж Тарнавской и дядюшка Игнат Матвеевич, терпеливо дожидались в соседствующей со спальной комнате. Хмурые, по виду и словом друг с другом не перекинулись. Кошкин молча смерил их обоих взглядом, размышляя, кто бы из них мог сделать тот выстрел из охотничьего ружья… А после без лишней деликатности тихо приоткрыл дверь в спальную.

* * *

Тарнавская, свернувшись калачиком, лежала в собственной кровати, куда ее перенес еще Воробьев, покуда та была в беспамятстве. У изголовья глотала слезы и причитала Ольга. Подле Татьяны гладила ее по плечам и успокаивала Александра Васильевна. Вошедших мужчин, кажется, лишь она одна и заметила.

Доктора были прежде, да только что уехали: жизни Тарнавской, судя по всему, ничего сейчас не угрожало.

Хотя она все еще была невероятно бледной и отрешенной. Никого, казалось, не замечала, даже Соболевой. Однако рассказывала ей что-то очень тихо и почти монотонно:

– Она знала, что я люблю эти конфеты – фабрики Эйнема, пралиновые. Еще с детства любила. Мы жили бедно, батюшка редко баловал такими конфетами. А Тата из любви ко мне привозила. Угощала… А теперь? Как же она ненавидит меня. О, боже!..

Губы ее задрожали, и, то ли от нахлынувших разом чувств, то ли от понимания, что сказала лишнее, Тарнавская закрыла лицо руками, прячась от всех; попыталась отвернуться. Плечи ее тряслись в беззвучных рыданиях.

– Татьяна Ивановна… Тата, – ласково, сама чуть не плача, заговорила с ней Соболева, – прошу, расскажите нам все. Степан Егорович здесь, он вам непременно поможет! Вы бы знали, как он мне помог – ничуть бы не сомневались…

Соболева окончательно смутилась, сказав это – но слова возымели эффект. Тарнавская живо прекратила плакать. Вскинула голову:

– Он жив? Степан Егорович, слава богу! – Она привстала с постели, нашла глазами Кошкина. И правда обрадовалась: – Я так молилась за вас… вы уже на ногах? Как я рада! Да, я расскажу. Все расскажу… пора. Господи, знали бы вы, сколько лет мне это не давало покоя!

– Тата, не нужно… – глухо попросил из-за спины Кошкина старший Громов.

Она не послушалась:

– Нет, дядюшка, не мешайте! Все равно скажу! – Молящим взглядом посмотрела на Кошкина и призналась: – Мое имя при рождении Наталья Яковлевна Ярицкая. По мужу я Тарнавская… если мой супруг, конечно, теперь не откажется от меня. Анатоль, милый…

Она перевела взгляд на мужа, тоже стоящего где-то позади. Протянула к нему руку. Оглянулся и Кошкин. Тарнавский же, в