Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

если и пускался в длинные разговоры, то любил делать это, прохаживаясь по комнате, или же стоя лицом к окну. Но теперь граф и сидел-то с трудом, а оттого ему, наверное, еще труднее давались эти признания.

И все-таки граф говорил:

– Я ведь виноват перед нею, перед Светланой Дмитриевной. Сами знаете за что. Я вас-то, Степан Егорыч, стыдил да поддевал, но уж не думайте, будто в собственном глазу бревна не замечаю. В жизни своей грешил я немало… рассказать стыдно, а вспомнить приятно. И делов натворил таких, что… Муж-то ее первый, Павел Раскатов, Павлушка… сын он мне. Незаконный. – Глянул на Кошкина хмуро: – Вы знали?

– Догадывался.

Прямо об этом граф никогда не говорил. Но еще пять лет назад, когда Кошкин едва познакомился со Светланой, новоиспеченной вдовой Павла Раскатова, Платон Алексеевич вполне ясно дал понять, отчего именно он так глубоко вовлечен в расследование убийства постороннего, казалось бы, человека. Да отрядил на то лучшего своего сыщика – обязанного ему всем, верного и исполняющего обычно любые прихоти.

Потом правда, когда сыщик выявил убийцу вовсе не во вдове Раскатова, на что так рассчитывал граф – рассвирепел невероятно. Сослал дурака-сыщика на Урал за неподчинение прямому приказу арестовать вдовую графиню.

И долго еще – после следствия и даже суда, Шувалов искренне полагал, что все ошиблись, а в убийстве мужа виновна именно что Светлана. 10[10]

Но, кажется, хоть теперь так не считал.

– Мать его уж замужем была, и не первый год, когда я ее встретил, – продолжал Шувалов. – Брак ее не удался: муж на стороне сынка прижил, а она – Павлушку. Записали его, конечно, на Раскатова, от него и графский титул унаследовал. Добрый мальчишка рос, славный. В мать нравом пошел, не в меня. Матушки его тогда уж в живых не было, когда Павел Светлану повстречал. Ну а как убили Павла… тогда, в Горках – я ее, ясное дело, во всем и винил, Светлану Дмитриевну. Да что уж, я ее и прежде во всем винил: другую невесту единственному-то сыну хотел. Будо лучше него знал, с кем он счастлив будет. И когда ребятенок их умер, исподволь Павлу внушал, что из-а нее все, из-за Светланы. Что такая она да сякая, даже за дитем усмотреть не смогла. И что родить ему больше не сможет. Павел и послушался, видать, уехал от нее. Павел не таков был как вы, Степан Егорыч, для него мое слово значение имело… Это потом уж я думал много, думал всякое… может, не ставь я им палки в колеса, не разлучи их тогда, они б и до сих пор были вместе. И Павлушка живой бы остался.

Шувалов замолчал надолго. Издали, со своего места, совершенно сухими глазами смотрел за окно, в летний погожий день – но видел что-то совсем иное как будто.

А Кошкин слушал нехотя, по-правде сказать: не понимал, к чему граф рассказывает все это. Кошкин ему не поп, чтоб покаяния его слушать. Тем более что покаяниями ничего уж не исправить: ни Павла к жизни не вернуть, ни ссылки той отменить. А уж сколько боли Шувалов причинил Светлане… Кошкин подозревал, что граф поведал ему лишь о малой доли всего, что натворил.

– Былого-то не воротишь, знаю… – будто услышал его мысли Платон Алексеевич. – Однако ж некоторые ошибки исправить можно, покуда еще небо копчу. – Отвел взгляд от окна и посмотрел на Кошкина прямо и въедливо. – Уже здесь, в Златолесье, как слег, решился я ей написать, Светлане Дмитриевне. Чтоб приехала да простилась. Грехи мои отпустила, коли сможет. Не виновата она ни в чем. А я перед ней виноват. И перед тобой, Степан Егорыч. Думал вот, может, свидитесь здесь, на моих-то похоронах, да и… коли не все у вас перегорело.

– Так она здесь была?.. В доме? Еще до меня? – не веря, перебил Кошкин.

И даже припомнил вдруг, что, когда приехал в Златолесье впервые, тогда, ночью – видел на подъездной дорожке пару запряженных экипажей. Один, должно быть, доктору принадлежал – а второй?

Неужто Светлана была здесь в то самое время?

Но даже не вышла к нему… пряталась.

– Была… – подтвердил Шувалов, – отозвалась на мое письмо, приехала. Простить простила. Говорит, зла и не держала никогда. Вот бывает же: я ей козни строил, извести мечтал, а она сама хлестче любого палача себя поедом ест. До сих пор. И за Павла, и за отца своего, и за дитенка мертвого. Лучший палач человеку – он сам. Оттого и не осталась тебя ждать. И меня упросила не говорить, будто здесь была. Мол, не хочет еще и тебе жизнь покалечить. Не знаю, куда после уехала: у нее мать ведь под конец жизни в монахини ушла, может, и она в монастырь удумала… Я оттого тебе все это говорю, Степан Егорыч, что еще не поздно, наверное. Поедешь к ней?

Кошкин мотнул головой – резко, еще и не подумав толком.

Знал, что поедет. Конечно, поедет. Не удержится ни за что оттого, чтобы глаза ее еще хоть раз увидеть.

Однако горячая обида – что сбежала от него снова, что не дождалась да не поговорила – заставила ответить графу совсем другое.

– Не до того сейчас, – жестоко ответил Кошкин. – Едва оклемаюсь, к Тарнавским нужно поспешить. Меня ведь из-за Татьяны застрелить хотели. А могли и ребенка ранить… я этого так не оставлю. Да и Татьяне вполне реальная опасность грозит – каждая минут дорога. Сапожников нынче днем обещался приехать – с ним вместе в Зубцов и вернусь. А Светлана… – Кошкин до боли сжал челюсти, – она ведь опять уехала. Даже письма не оставила. Обо мне она знает все, о моих к ней чувствах тоже. А значит, решение только за ней. Пусть сама сперва определится, чего хочет.

И снова Шувалов смотрел на него разочарованно и качал головой. Хоть бы разок его одобрение заслужить… А впрочем, Кошкин давно уж к этому не стремился, и что о нем думает Шувалов, было ему, по большему счету, все равно.

– Не до того ему… – осуждающе проворчал Шувалов, – ну гляди. Ошибки-то многие исправить можно, покуда жив – но не все.

Но Кошкин обсуждать это больше был не намерен. Услышал он и так довольно, и теперь надо было хотя бы привести в порядок мысли.

Рассудил лишь, что,