Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Саша слушала вполуха и кивала.

Они с Кириллом Андреевичем шли следом, и он с большой нежностью все это время держал ее руку в своей. Саше это было до того приятно, что она боялась пошевелить пальцами лишний раз. И с удивлением отмечала, что встречные гимназистки посматривают на нее, пожалуй, с завистью.

Кирилл Андреевич ведь не только невероятно умен, но и весьма привлекателен с его высокими скулами, узким строгим лицом и благородным профилем… а она как-то совсем об этом позабыла в последнее время.

– А вы, оказывается, умело лжете, Александра Васильевна, – чуть слышно шепнул ей Воробьев и улыбнулся.

– Я не люблю этого, обманывать нехорошо… – всерьез ответила Саша. – Кроме того, приходится слишком долго и тщательно готовиться.

– Да бросьте, ваш экспромт тоже весьма неплох.

– К экспромту меня обычно принуждают обстоятельства. И нужно было вам говорить, что мы женаты?! Могли бы поправить ее и сказать, будто мы брат с сестрой.

– Не смог отказать себе в соблазне, уж простите… – Кирилл Андреевич снова улыбнулся – а Саша снова почувствовала, что краснеет.

Елизавета Федоровна впустила их через ротонду, имеющую отдельный вход, и позволила здесь вдоволь осмотреться. Круглой формы залу использовали как общую комнату для гимназисток: музыкальные инструменты, несколько мольбертов у окон и диванчики, на которых так удобно устроиться с книгой или для беседы. На стенах – портреты членов княжеского семейства, все в тяжелых золоченых рамах, весьма искусные и живописные. Но заинтересовали Сашу не они.

На узком простенке меж окнами притаились простенькие деревянные рамки, которые были ей куда важнее – фотокарточки, групповые портреты гимназисток разных возрастов. Старые, выпуски тоже должны бы здесь быть… И, поискав глазами, Саша вскорости действительно нашла ту самую фотографию, что видела в альбоме у Татьяны. Девушки лет пятнадцати, в два ряда устроившиеся на фоне колонн и ступенек этой самой усадьбы. И Татьяна Громова нашлась тотчас – стояла в центре, окруженная подругами, и смотрела с обычной ее хитринкою во взгляде.

Но привлекать внимание к фотокарточке Саша пока не стала: Елизавета Федоровна приглашала пройти, собственно, во флигель.

– На второй этаж попасть никак не выйдет, – сообщила их провожатая, – там спальные комнаты для девочек. А внизу мы обедаем, и есть совершенно замечательный камин с искусной лепниной! Уверена, вы оцените! – с жаром сообщила она Саше.

Впрочем, посоветовала задержаться и в галерее, что соединяла ротонду с флигелем. Здесь снова было множество портретов членов княжеского семейства, какие-то фотокарточки – лучших учениц, преподавателей, классных дам – и даже несколько весьма ценных работ известных мастеров. Елизавета Федоровна как раз позвала Сашу посмотреть на великолепный сосновый лес в исполнении Шишкина – когда взгляд ее случайно зацепился на соседствующую с ним фотокарточку.

То была дама, старомодно одетая и в годах. Да и сам портрет явно был не нов. Вроде бы ничего примечательного, но черты лица дамы настойчиво напоминали Саше кого-то…

Осознать кого, она попросту не успела: Елизавета Федоровна уже вела ее дальше, посмотреть еще какой-то пейзаж. Саша смирилась и подумала, что хорошенько рассмотрит ту фотокарточку на обратном пути.

Елизавета Федоровна живо и охотно рассказывала да показывала что-то, а по галерее, меж ними с Воробьевым, нет-нет да пробегали по неким своим делам юные гимназистки. И поодиночке, и вдвоем, и целыми шумными, веселыми стайками. Поглядывая на девочек, Саша меланхолично думала, как, наверное, здорово учиться в подобном заведении и выезжать на такие чудесные дачи. Ей и самой, что уж скрывать, очень бы хотелось быть в детстве на месте Таты или этих девочек да получить достойное образование. А не довольствоваться тем, что крайне обрывочно и неглубоко знала и кое-как умела донести ее бывшая гувернантка…

А уж подруги, которых заводили здесь, должно быть, так и оставались подругами на всю жизнь. Гимназии не были закрытыми: девочки приходили на учебу утром и уезжали после занятий домой. Но здесь, на дачах, вдали от родных и привычного уклада – совсем другое дело. После проведенных здесь каникул девичью дружбу, вероятно, ничем уж не разрушить.

А потом внезапно мысли Саши перестали быть рассеянными и меланхоличными. Она тихонько подошла к Кириллу Андреевичу, откровенно скучающему, и спросила:

– Я вот о чем подумала… интересно, Татьяна каждый день ездила из Зубцова в Тверь на занятия? Как вы думаете? Это ведь ужасно далеко… Или она жила в самой Твери некоторое время? У родственников, скажем?

Кирилл Андреевич, конечно, знал Тату еще хуже, чем Саша, но он был человеком здравомыслящим, и она надеялась, что смог бы разрешить сей непонятный ей вопрос.

– Скорее, жила у родственников, – пожал он плечами. – Я сам после окончания гимназии, знаете ли, слушал курс химии в Москве, и матушка тогда нарочно договаривалась со своей кузиной, чтобы я остановился у нее. Ездить и впрямь далеко и муторно.

– С кузиной… – медленно повторила Саша и почувствовала, как сердце ее забилось чаще в предчувствии внезапно догадки. – А ведь Алексей Громов, помню, обмолвился, что Татьяна попала в эту гимназию с подачи некой их родственницы… тетки, кажется, по материнской линии – по-моему, он так сказал. И одна даже убедила батюшку Татьяны, потому как он не очень-то хотел отдавать дочь учиться… И ведь Алексей говорил, что она была классной дамой именно что в Мариинской гимназии!

И, не сдержавшись, тотчас бросилась назад – к тому самому портрету старомодной дамы. Чем даже привлекла внимание Елизаветы Федоровны да вынудила ее подойти.

Саша не ошиблась. Черты лица дамы с фотокарточки и правда напомнили ей лицо Татьяны Громовой. То ли глаза, то ли скулы… А впрочем, и не удивительно, если они родственницы.

– Кто это? – все-таки спросила она у их провожатой.

Елизавета Федоровна прищурилась, рассматривая повнимательней – а вскоре вдумчиво кивнула:

– Так ведь это госпожа Ярицкая, Наталья Алексеевна. Тоже классная дама в Мариинской гимназии – хорошо ее помню. Да вот только ее давно уж нет в живых. Печальная история, по правде сказать. Муж ее был разорившимся помещиком, тяжелым человеком, пьющим, хотя из родовитых дворян. Потому ей, бедной, и пришлись работать. На службе и погибла – сердце. Давно это было, лет десять, должно быть, назад, или больше. А вы что же – Наталью Алексеевну знали?

– Ее – нет… – покачала