Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Покаяния доктора он пропустил мимо ушей: что с них теперь толку? Но тот явно не умел хоть минуту провести в тишине и продолжил, приняв его молчание за приглашение к беседе:

– Я ведь не знал, кто Светлана Дмитриевна вам… да и теперь не знаю. Я лишь искренне об Александре Васильевне озаботился: вспомнил, как вы говорили тогда на балу у Тарнавских, на балконе, и предположил, что ей следует знать, что вы при смерти.

Кошкин на сей раз все же смерил его холодным взглядом да спросил:

– Вы сами тот разговор на балконе слышали, или передал кто?

– Сам… – сознался доктор. – Мы с Оленькой у окна стояли, что на балкон выходило. Она и слова Настасьи Кирилловны слышала о Татьяне, о том, что сестра ее любимая – самозванка якобы. Очень зла была, что Настасья Кирилловна сплетничает… хотела пойти к ней да пристыдить, да я упросил не ссориться. А тут вы… Мы не нарочно вас подслушивали. Ей-богу, случайно вышло.

– Верю, что случайно. Я ведь и сам – совершенно случайно – однажды застал ваше с Ольгой Ивановной свидание… ночью, в дождь, на конюшне у Тарнавских, кажется. Вы уж меня за то простите.

Нет, сказано это было не из мести и даже не из желания поддеть. Кошкин лишь вполне разумно опасался, что Сергей Федорович в обычной своей легкомысленной манере сболтнет об их с Соболевой разговоре, о ее нелепых признаниях кому-то еще. И ладно они со Светланой – но за репутацию в обществе Александры Васильевны он и правда переживал. Надеялся, что хоть шантаж сей заставит доктора помалкивать.

Но Сапожников отреагировал странно. Не смутился, не разозлился – а побледнел, что лист бумаги. Вытаращив в ужасе глаза, спросил без голоса:

– Вы видели Ольгу с кем-то на конюшне?..

Кошкин чертыхнулся и почувствовал теперь уж себя распоследним сплетником. В предположениях своих он, кажется, ошибся.

Нет, сам Кошкин никого не видел: это Егорка пересказал, что стал невольным свидетелем полюбовной встречи неких мужчины да женщины на конюшне спустя пару дней после бала. Лиц он не видел, а единственным услышанным именем было «Тата». Так они называли кого-то третьего, утверждая, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху». Егорка запомнил дословно. Оттого Кошкин и предположил, что дама эта равна по положению хозяйке дома, Татьяне Ивановне – Тате. И что, скорее всего, это ее сестра.

Выходит, ошибся…

Да так скверно ошибся!..

Нет, разбивать славную пару Ольги Ивановны да доктора Сапожникова он вовсе не хотел. Очевидно, что младшая Громова любит доктора и изменять бы не стала… Не она это была.

А кто же тогда?

Сапожникову, не став юлить, Кошкин ответил прямо:

– Теперь уж, по лицу вашему, вижу, что застал не Ольгу Ивановну. Почудилось в темноте. Дело происходило у Тарнавских, и женщина упомянула имя Тата – оттого и решил, что то были вы с ее младшей сестрой.

– Вот уж точно почудилось, это были не мы… – хмуро отозвался доктор. – Ольга Ивановна вовсе не из таких!

Насупился и отвернулся. Замолчал, наконец.

Оставшуюся дорогу так в молчании и проделали. Кошкин смел надеяться, что Сапожников в этот самый момент не вынашивает мысль вызвать его стреляться… а кто иной бы и вызвал! Легкий характер доктора на сей раз сыграл на руку.

Сам же Кошкин всерьез озаботился вопросом – кого же все-таки, раз не Ольгу, Егорка видел на конюшне? И чего именно, по мнению сей дамы, не станет рассказывать Тата?

Жаль, что о любовнике не-Таты совсем ничего не известно. Егорка лишь по голосу опознал его как человека, прежде отдающего распоряжение лакеям да приказчикам. Как отдавал бы хозяин дома, сам Анатоль Тарнавский…

Впрочем, распоряжения могли отдавать и родственники Татьяны – Громовы. Не секрет, что и дядюшка ее, Игнат Матвеевич, и кузены, бывали в доме довольно часто да помогали с делами.

В другой бы раз ему дела не было до чьих-то ночных свиданий. Но все эти тайны да недосказанности, которые паутиной сплелись вокруг самой Татьяны и ее близких, неведомым образом касались самого Кошкина. Теперь уж это очевидно. Его едва не убили из-за этих тайн – и Егорку едва не убили.

Да и Светлана…

Осознание – что ей может грозить опасность ничуть не меньшая, чем ему самому – пришло еще утром. Пришло разом, как гром. И вдребезги разбило и обиду его глупую на очередной ее побег, и гордыню, о которой батюшка говорил, и здравый смысл, наверное, тоже разбило. Хотела она или нет, чтобы он поехал за нею в тот монастырь снова? Была она еще замужем за Раскатовым, или уже за кем-то другим?.. Все внезапно отошло на второй план.

Страх потерять ее – навсегда потерять, по-настоящему… только он и остался.

Кошкин и вчера, как очнулся, понимал, что поедет в монастырь не сегодня так завтра – с нею поговорить. Перед Шуваловым хорохорился, но не поехать не мог, это было ясно. «Спасибо» хоть сказать за спасение. Да объясниться, что зря ревнует, коли и правда ревнует.

И посмотреть на нее – хоть в самый последний раз посмотреть…

А утром, испытав этот страх за нее, осознал, что не хочет «последнего раза». Что если будет хоть один шанс из тысячи, что она захочет с ним уехать – он этот шанс не упустит. Для того, собственно, и коляску взял, а не верхом отправился.

И теперь об одном лишь молился: чтобы предсказание Шувалова не сбылось, да не было б еще поздно.

* * *

…А на подъезде к дому Тарнавских, чего не ждали ни Сапожников, ни Кошкин, они застали настоящее столпотворение из конных экипажей. Не менее пяти колясок. Можно было б подумать, что бал у Татьяны очередной или званый вечер – но время еще и до десяти утра не добралось. Рановато для балов.

Да и полицейская стража у дверей навевала догадки совершенно определенные.

– Что-то случилось, Степан Егорович… – даже Сапожников мигом позабыл о сердитом своем расположении духа, живо спрыгнул наземь да поторопился в дом.

А за ним и Кошкин – стараясь идти медленней, но зато не прихрамывать. Тогда-то, на полдороги к дверям, ему на встречу и выскочил Воробьев, собственной персоной. Должно быть, из окна увидел. Да с такой прытью,