Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Я виновата, вины моей не преуменьшайте – грех это большой, чужим именем называться. Но, право, мне и податься некуда ведь было… Матушка моя родная умерла в тот год: сердце не выдержало очередной выходки отца. Батюшка разорился вконец… сам себе уж не помнил из-за вина. У нас и дом в Твери за долги отобрали. Некуда мне было больше пойти… Я согласилась. Иван Матвеевич и Софья Николаевна научили волосы в рыжий цвет красить да отвечать, как отвечала бы Тата. А впрочем, и без того я про Тату все знала ведь. А тут как на грех и Иван Матвеевич вскорости умер… И до того общее горе нас всех связало – и меня, и матушку названную, и тебя, Оля, и дядюшку… Вы и впрямь мне родными стали!

– Ах, Тата!.. – не выдержала Ольга и со слезами бросилась на шею Тарнавской. – Ты – моя сестра! Единственная! Другой мне не нужно!

В отличие от мужа лже-Татьяны, она ее мигом простила за все. Настоящей своей сестры, Ольга, должно быть, и не помнила: ей не больше пяти лет было, когда та исчезла. А располагать к себе людей Наталья Ярицкая всегда умела.

Но сдался и ее супруг, в конце концов:

– Я, разумеется, не оставлю тебя, Тата… – хмуро, отрывисто, неловко произнес он. – Ты моя жена. Мы венчаны, как бы там ни было. Ради наших мальчиков.

Тарнавский все еще злился, это было видно по всему. И на благоверную, и на Игната Матвеевича – судя по ледяному взгляду, брошенному на Громова. Такую ложь, длинною в целую супружескую жизнь, и правда нелегко простить. Если вовсе возможно. И все же Тарнавский, качая головой и осуждая ее, подошел к супруге, склонился к ее руке и поцеловал. Право, в этом гораздо больше было несколько показной галантности, чем искренней теплоты, но Тарнавская обрадовалась тем не менее.

– Анатоль, ты единственная любовь всей моей жизни! – призналась она пылко. – Я бы погибла без тебя! Ты и наши мальчики – самое дорогое, что у меня есть!

Увы, Кошкин на этот раз Тарнавского и его холодность очень неплохо понимал. Как умеет эта женщина лгать, он и сам видел. Спектакль тот, на сеансе, выглядел более чем достоверным: самый упертый неверующий Фома, и тот бы усомнился…

Теперь уж, даже говори она чистую правду от всего сердца, всякий разумный человек ее слова воспринял бы с осторожностью.

Насколько добросердечной и доверчивой полагал Кошкин Александру Васильевну, но и она теперь чуть отстранилась от подруги. Отошла, уступив место подле кровати ее сестре и мужу. Смотрела на них, мучительно о чем-то думая.

Не решившись нарушить этот миг семейного единения, Кошкин и сам отошел к Громову, заговорил с ним. Игнат Матвеевич, к слову, умиленным сейчас тоже не выглядел: напряженно наблюдал за Тарнавскими.

– Вы упомянули сыщика, – отвлек его Кошкин, – тот, который пятнадцать лет назад помог вашему брату в поисках дочери. Вы знакомы? Виделись когда-то после?

Громов растерялся – даже ответить не смог. Невнятно пожал плечами.

– Скажите правду, дядюшка – незачем больше таить, – попросила Тарнавская, услышав их.

По-прежнему хмуро глянув на нее, Громов растерялся и того больше. Так толком ничего и не ответил:

– Уж лучше ты сама, расскажи, Тата, – молвил он. – Ты с ним куда больше разговоров разговаривала, нежели я.

– Как скажете, дядя… Вы простите, Игнат Матвеевич, что до сих пор вас дядюшкой зову. Привыкла за столько лет. Право, я бы вас и батюшкой звала, коли б вы позволили… Вы дороги мне не меньше, чем Оленька и Анатоль. Годы, что я прожила здесь – лучшие за всю мою жизнь. Лишь одно их омрачало… я знала, что все это однажды кончится. Что вернется она, Тата, настоящая Татьяна Громова. И выполнит свою угрозу… И однажды так и случилось. А я боялась ее, так боялась! Потому и обрадовалась, что вы очутились в Зубцове, Степан Егорович! Это настоящим чудом для меня стало, учитывая вашу высокую должность в полиции. Я не смела рассказать вам прямо – из-за страха перед нею. Потому и затеяла тот сеанс… Надеялась, что вы сами поедете в монастырь под Старицу. Сами узнаете историю послушницы и поймете остальное. Не подумала лишь, что и вас подвожу тем под пулю… Не подумала, что она способна на такое…

– Вы полагаете, в меня стреляла ваша подруга? – и впрямь изумился Кошкин.

Тарнавская смущенно пожала плечами, поняв, наверное, как нелепо это звучит. Но все же настояла на своем:

– Вы не знаете, на что она способна. Стреляла, вероятно, не она… но это уж точно сделал кто-то очень близкий ей. Наверное, она беспокоилась, что вы доберетесь до монастыря и все же поговорите с Фотинией. Но… вы ведь все равно с нею поговорили?

Последнее Тарнавская спросила с надеждой – почти что с мольбою.

Кошкин уловил, как Александра Васильевна дернулась, вероятно, желая поправить – сказать, что это она говорила с Фотинией. Но, к счастью, смолчала.

На вопрос Тарнавской он не ответил, а спросил сам, разыграв удивление:

– Думаете, монахиня Фотиния могла что-то сказать о настоящей Татьяне Громовой? Или о гибели послушницы? Она что-то знает, по-вашему?

– Она вовсе не монахиня, насколько мне известно, – ответила на то Тарнавская и даже чуточку улыбнулась. – Фотиния приехала в Зубцов увидеться со старым знакомым… а остановилась в монастыре, потому как настоятельница его – давняя подруга ее покойной матушки, согласилась ее принять. Это то, что мне известно. Но, право, вам лучше спросить обо всем саму Фотинию.

Она снова улыбнулась. По-видимому, Тарнавская была знакома с Фотинией – Светланой Раскатовой… Иного объяснения Кошкин не видел. И слишком взволнован был теперь, услышав, что Светлана все же не принимала пострига.

Он и впрямь об этом беспокоился, выходит.

От Светланы, вероятно, эта женщина знала и о нем, и о должности его. Светлана никогда не была излишне болтлива, так что оставалось лишь гадать, что за отношения их связывают.

Одно очевидно – ему и впрямь нужно увидеться со Светланой, и как можно скорее.

Лишь бы поздно не стало…

Кошкин отметил для себя, что на его вопрос о сыщике, что расследовал исчезновение дочери Громова, и Тарнавская, и ее дядюшка так и не ответили. Решил, что непременно спросит еще раз чуть позже. А пока поинтересовался о главном:

– Вам известно, как теперь зовут Татьяну Громову?

– Да…