Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Однако Кошкин возразил:

– Я бы не спешил покидать Зубцов. Прежде побеседовать бы с этим Агафоновым, сыщиком и специалистом по деликатным поручениям. Если кто и сможет подтвердить слова Тарнавской – то лишь он.

– Это разумно! – согласился Воробьев. Окинул Кошкина оценивающим взглядом и рассудил: – Но вы к нему поехать не сможете – вы едва на ногах стоите. Не обессудьте, но лучше Агафоновым заняться мне.

Нехотя, но Кошкин ответил кивком. Лишь напоследок, так, чтобы Соболева не слышала, тронул его за плечо и спросил:

– Револьвер при вас?

Вопросу Кирилл Андреевич удивился – но ответил утвердительно. А после поспешил к дверям, оставив их с Соболевой наедине.

* * *

Александра Васильевна выглядела смущенной и неловкой, как всегда, впрочем. А смотрела все больше за окно и будто бы торопилась туда, наружу, но не уходила отчего-то. Совершенно точно она собиралась поговорить и теребила в руках запечатанный конверт. Неужто для него?

Она будто с собой боролась: отдать или нет, уйти или остаться?

На конверт Кошкин поглядывал с опаской. Что там? Очередное признание?.. Но когда уж решил сам откланяться, Соболева взволнованно попросила задержаться.

– Вы не думайте, я так рада, что вы живы… – пробормотала она, не смея поднять взгляд, – но, наверное, показалась вам излишне холодной сегодня… это лишь оттого, что не хочу вас смутить. Снова.

– Меня трудно смутить, – невольно улыбнулся Кошкин. И все-таки дождался, когда она посмотрит на него, хоть и мимолетно. – Вы хотели поговорить?

Соболева встревоженно кивнула.

– Да. Я очень жалею обо всем, что сказала тогда, на балконе… не нужно было. Как бы мне хотелось, если б вы и правда не слышали меня в тот раз… или хотя бы сделали вид, что не слышали… Я об этом вас и хотела попросить, Степан Егорович.

Кошкин перевел дыхание: нет, кажется, в письме все же не признания ее. И слава богу! Как мог искреннее и серьезней он заверил:

– Не понимаю, чего я не должен был слышать? Разве мы беседовали когда-то на балконе? А впрочем, доктор предупредил меня, что после травмы я могу и впрямь чего-то не помнить.

– Это правда?! Боже мой, какой ужас…

Соболева приложила руку к губам и разом побледнела. Должно быть, с серьезностью он перестарался. Поспешил ее успокоить, конечно:

– Нет, это не правда.

– Что именно – не правда?.. – вконец растерялась Александра Васильевна. Тряхнула головой и нахмурилась: – Вы меня совсем запутали. Как же с вами трудно все-таки. Я иногда вас совершенно не понимаю!

Снова она посмотрела на свое письмо, но теперь уж совсем без трепета. По-прежнему хмуро протянула его Кошкину:

– Известная вам особа… я познакомилась с нею в монастыре… просила передать это письмо Его сиятельству графу Шувалову или его гостям. Полагаю, она имела в виду вас.

В монастыре…

Это было письмо от Светланы – только теперь и сообразил Кошкин. Она все-таки написала ему! Все-таки написала…

Теперь уж он растерялся сам и боролся с одним желанием – распечатать конверт здесь же, сейчас! И Соболева, как человек чуткий, немедленно это желание уловила. Обиженно поджала губы.

– Я, наверное, оставлю вас… прощайте, Степан Егорович.

Она в последний раз взглянула за окно, где Воробьев договаривался с извозчиком, и поторопилась – явно к нему.

– Постойте, вы ведь не собираетесь ехать с Кириллом Андреевичем? – попытался образумить ее Кошкин. – Это может быть небезопасно и… не вполне прилично.

Соболева уже в дверях обернулась, ответила ему изумленным взглядом и – впервые за день улыбнулась. Да так, что Кошкин подумал, что и сам порою ее совершенно не понимает. Прислушиваться к его советам она уж точно не собиралась.

А впрочем, советчиков у этой женщины и так имелось достаточно за всю ее жизнь – и большинство тех советов были абсолютно никчемными. Кошкин не стал за нею бежать, тем более что все равно бы не угнался.

И что уж скрывать: прочесть письмо ему в самом деле не терпелось. Он немедленно, здесь же, у окна, распечатал конверт.

Это действительно было письмо от Светланы. Он узнал бы ее руку из тысячи, потому как за тот год, что они были вместе, писала она ему не раз. Щедро сдабривала записки милыми рисунками, шутками, стишками и двусмысленными намеками разной степени приличия – в этом она была мастерица. Письма те он хранил довольно долго после ее ухода, пока однажды, спьяну, не сжег все разом, вместе с коробкой. О чем позже горько жалел.

Но это письмо похожим на прежние не было. Исключительно деловое, сухое, четкое и подробное. Будто бы предназначалось поверенному в делах. Хотя обращалась Светлана именно что к нему. Возможно, полагала, что письмо прочтет Шувалов… или что вовсе Александра Васильевна не отдаст его, а вскроет сама.

И почему-то Кошкина особенно задело то, что Светлана не желает помешать его мнимому счастью с Соболевой. Или что там она себе вообразила между ними…

Единственное, что хоть отчасти выбивалось из сухого ее повествования, это упомянутая вскользь фраза, что пробудет она в монастыре еще с неделю – а после вернется в Москву. Монастырь, однако, был слишком неблизко от Зубцова, чтобы Светлана не понимала со всей ясностью, что он туда добраться не сможет в теперешнем его состоянии…

Выходит, не желала она его видеть. Всем письмом своим давала понять, что встречаться им более не за чем.

Что же касается смысла письма, то он за попытками узнать меж строгих строчек прежнюю свою Светлану, долго ускользал от Кошкина. Не мог он понять, зачем она описывает волнение после известия о нездоровье Шувалова, свое решение поехать проститься с ним, да одинокую долгую поездку в переполненном поезде из Москвы до монастыря на Волге. Зачем повествует, как познакомилась да вынужденно подружилась с соседскою своей по вагону – женщиной ее лет, тоже путешествующей в одиночестве. Что сперва просто они разговорились с той женщиной, а после пересадки в Вязьме, как поняли, что ехать им бок о бок до самого Ржева, стали как будто и вовсе прекрасными подругами.

Светлана посетовала, что дальняя дорога и вынужденное их соседство сделали ее излишне откровенной, о чем теперь она жалеет. Тем не менее, они разговорились и сблизились. Светлана успела чуть ли не всю жизнь свою ей