Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

лишили всего, выслали бог знает куда… Откуда мне было знать, что ты меня не ненавидишь? Ведь я и впрямь тебя едва не погубила! Я всех мужчин, что были мне дороги, погубила в итоге… и сына Ванечку, и отца, и Павла. Все из-за меня погибли. Я не хотела и для тебя того же…

– Какие глупости эти твои предрассудки!

– Нет, не глупости, не глупости… – упрямо покачала головой Светлана. – Я помнила, что ты говорил мне на прощание – каждое слово помнила. И ей-богу хотела бы верить! Но боялась… Я так боялась, что не нужна тебе там…

Последние слова вырвались у нее будто против воли. Она спрятала лицо у него на груди и договорила уже шепотом – но в надежде, что он все-таки услышит:

– Это так страшно быть отвергнутой… снова. И на этот раз тобой. Я бы не вынесла.

Кошкин услышал. Но что ответить попросту не знал. Единственное что мог сделать, это обнять ее еще крепче.

– Я говорил нынче с батюшкой… со священником. И он обронил занятную фразу. И ты, и я, Светлана, и прочие – мы просто люди. Не бери на себя лишнее, ты не Господь Бог. Твоих отца и сына сгубила болезнь, а Павла – пуля, выпущенная не твоей рукой и не по твоей воле. А что до меня – меня ты спасла. Всегда спасала. Когда своей любовью вынудила пойти против Шувалова, против его воли. Когда вынудила бороться за то, что люблю, и во что верю. Без той ссылки, Светлана, не было бы меня нынешнего. И там, на Урале, ты меня спасала каждый день, хоть и сама о том не ведала. Спасла, когда ушла прошлой осенью – и тем не дала совершить поступков, которые и правда бы меня сгубили. Я ведь на должностное преступление едва не пошел, лишь бы твоего развода добиться! Сам не ведал что творю… А ты видела, потому и ушла сама. И на реке ты меня спасла. Я знаю, что это была ты. И если б не жажда снова тебя увидеть, у меня не было бы иного смысла бороться. А потому у меня лишь один к тебе вопрос. Где твой муж?

Светлана вскинула брови, растерялась. Не того вопроса, видать, ждала. Но быстро собралась да улыбнулась уголком губ:

– У меня нет мужа. Больше нет.

Отвела глаза в притворной стыдливости.

И оттого, как легко она сказала это, Кошкин сообразил, что Раскатов, очевидно, жив да здоров. Она не вдова. И слава богу.

– Когда я ушла той осенью, – объяснилась Светлана, – я пообещала Володе, что оставила тебя. Навсегда. Однако сказала, что и с ним более не останусь. Если ему угодно, буду считаться его женой, но жить буду отдельно. Уехала под Москву, подальше, в одно из его имений. Володя пытался меня вернуть какое-то время… А потом мне внезапно пришла бумага от него. Он сам подал прошение о разводе, оказывается. И признал себя виновной стороной, а меня – пострадавшей. Будто бы у него была любовница все годы нашего брака. – Она нервно хохотнула, – он, конечно, солгал… наверное. Как бы там ни было, прошение его одобрили. А потом он написал мне, что уезжает в Европу, и пожелал счастья.

Кошкин держал ее за плечи, смотрел на ее глаза, отведенные в сторону. Слова эти были до того желанными, что едва ли не во снах ему грезились… И все же Кошкин переспросил напряженно:

– Так ты давно уже свободна и не написала мне? Когда он прислал бумаги?

– В начале лета… Ох, ты не знаешь, сколько раз я мечтала и написать, и приехать, только…

– Ты снова боялась, что не нужна мне… – закончил за нее Кошкин.

Она кивнула, снова пряча лицо у него на груди.

Кошкин покачал головой, едва смея в это верить – но в общем-то вполне ее опасения понимал. И снова ненавидел себя за то, что, порой, и сам думал, что может без нее обойтись.

Он мог, конечно, без нее обойтись, и впрямь мог. Не умер ведь. Только эти месяцы без нее слились в один бесконечный серый и пустой день. Особенно на контрасте с тем временем, покуда они были вместе.

Быть может, только благодаря Воробьеву-то он и не умер.

– И, потом, как нелепо бы это выглядело, – продолжала Светлана. – Вновь я с чемоданом на твоем пороге? Ты так злился, когда я ушла. Откуда мне было знать, злишься ли ты до сих пор? И думаешь ли обо мне еще… Оттого и Шувалова я просила не говорить обо мне. Я хотела тебя увидеть – безумно хотела. Потому и не уехала в Москву сразу. Я слышала про этот монастырь неподалеку от имения Шувалова… В нем настоятельница нынче – давняя подруга матушки. Остановилась там, паломницей. Привести мысли в порядок. В Москве суетно… в деревне тоска непроглядная, хоть вешайся. А в монастыре хорошо. Всегда дело найдется, и чувствуешь себя нужной да полезной. И подумать времени достаточно. Там будто бы и впрямь со мною произошло что-то. Ты ведь знаешь, Степушка, я прежде смотреть не могла на маленьких детей. Всякий раз вспоминала, как Ванечка на моих руках умирал, а я ничего исправить не могла. И до того больно мне делалось, что хоть в лес беги, лишь бы никого не видеть и ничего не чувствовать. Но в монастыре мне попросту выбора не дали да приставили детей чтению и языкам учить. Хочешь – не хочешь, а делай. Или уходи. Я и смирилась. Не сразу, но что-то стало иначе. То ли мысли мои, то ли я сама. Вот уж точно, страх побеждается, когда навстречу ему идешь. Право, я даже иной раз думала… нет, не постричься, конечно, но, может, трудницей при монастыре остаться. Я в самом деле об этом думала. А потом вдруг увидела тебя – через реку, на опушке леса, верхом на лошади. Ты там словно из ниоткуда появился. Как послание свыше. Как чудо – хоть я и не верю в чудеса.

А после Светлана сама со значением поймала его взгляд. Прижалась к нему теснее, да так, что у Кошкина перехватило дыхание – как всегда бывало, когда она вот так стоит рядом и смотрит на него. Зарылась пальцами в его волосы. Приблизила свои губы к его и поцеловала – нежно и страстно, стыдливо и