Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

class="p1">– В Зубцове уж не особенно следил, – многозначительно хмыкнул Агафонов. – Мне с головой хватило и того, что я в поезде услыхал. Она-то меня не видела, а я подле сидел, когда она с соседкой по вагону разоткровенничалась. Слово за слово да и порассказала, как пятнадцать лет назад, здесь, в монастыре на Волге, девчонку утопила, послушницу-сиротку. У меня тотчас картина и сложилась! Сообразил, что эта самая дамочка и есть настоящая Татьяна Громова, которая по европам каталась. Видать, как денежки кончились, или любовнику своему наскучила, пришлось на Родину-матушку возвращаться. Только некуда. Папенька с маменькой уже замену ей нашли.

– То есть вы не сразу поняли, что в Москве следили за той же Татьяной Громовой, за которой уже следили в Париже? – с подозрением уточнил Воробьев.

– Увы… столько лет прошло, – развел он руками. – Да и изменилась она: постарела, волосы перекрасила. Виноват!

– И, по-вашему, вот так запросто богатые купцы променяли родную дочь на постороннюю сиротку? – допытывался Воробьев. – Еще и наследством ее одарили?

– Запросто или нет – это уж мне неизвестно! – хохотнул Агафонов. – Вторая-то, фальшивая Татьяна, тоже не ангел небесный… но, по крайней мере, не убийца! – многозначительно договорил он.

Но для Воробьева и это, признаться, не являлось аргументом. Он ведь и сам был родителем, отцом пятилетней девочки – и, увы, не всегда отцом самым лучшим… Однако, как бы ни напрягался он, не мог выдумать провинность, из-за которой смог бы променять свою Дашеньку на другую, хоть самую расхорошую. Об этом и думать было странно, невозможно!

Пусть даже «провинность» эта – убийство…

А уж тем более – какой-то глупый побег из дому.

И все же Кирилл Андреевич знал про себя, что многое не понимает из того, что очевидно некоторым другим людям. Там, где во главе угла стоят большие деньги и такие понятия, как репутация, купеческое слово, вес в обществе… может, там и в порядке вещей променять плохую дочь на хорошую?

Воробьев в самом деле засомневался и даже с вопросом обернулся к Александре: она в таких понятиях разбиралась куда лучше.

Но Сашеньку, кажется, мучило что-то другое. Она долго собиралась с силами и все-таки спросила Агафонова:

– Скажите, Савелий Федорович, та соседка, с которой беседовала в вагоне настоящая Татьяна Громова… она назвалась Фотинией? Темноволосая дама лет тридцати с выразительными зелеными глазами?

– Она самая, – хмыкнул Агафонов. – Сообразительная вы, барыня.

– Именно она упоминала Степана Егоровича… – договорила Саша. – И это все, как слышали, вы пересказали Тарнавской…

– Мне за то деньги уплачены были, Александра Васильевна, – развел руками Агафонов, – хочешь-не хочешь, а рассказывай. Да о господине Кошкине я наслышан в Петербурге был. Как имя услышал – понял, о ком речь.

Саша кивнула в ответ, даже будто бы понимающе. Обронила вдруг:

– Как здорово вы тогда, на сеансе у Татьяны, разыграли словно вас толкнули вместе со стулом. У меня чуть сердце из груди не выскочило от страха.

Кирилл Андреевич не очень понимал, о чем она говорит, ибо тем событиям не был свидетелем – но испуганной сейчас Саша вовсе не выглядела. Напротив, была до странности отстраненно-прохладной. И со всей ясностью Воробьев понял тогда, что Саша Агафонову не верит. А может догадалась и о большем.

Саша улыбалась Агафонову, но смотрела глубоко и внимательно, будто только и ждала, когда он совершит ошибку да ляпнет лишнее.

Должно быть, и Агафонов это понимал, поэтому ерзал на стуле все чаще и сильнее. Определенно он не был с ними откровенен!

– Впечатлительная вы уж больно, Александра Васильевна, – отозвался он на последнее и сделал вид, будто ему весело. – У меня сынок, Федя, такой же. Ох и намучается он в жизни! Так вот… я как приехал в Зубцов – сразу к той второй Татьяне, фальшивой, с прямым вопросом. Она, ясное дело, в слезы, да и созналась, что все так и было, как я догадался. Что чужое имя взяла, и что та, другая, настоящая, девочку-послушницу загубила, а теперь и ее саму извести пообещала. Расставить все по местам, так сказать. За этим в Зубцов и приехала. С тех пор слежку всякую я прекратил – не было в ней толку более. В полицию Татьяне Ивановне посоветовал идти – да чем скорее, тем лучше!

– А вы уверены, что послушницу именно дочка Громова убила? Да и что вовсе это не несчастный случай? – переспросил Воробьев. – А то ведь в монастыре говорят совсем другое – что послушница ушла под воду при свидетелях, да и зимой, а не летом. И что Татьяны там близко не было в то время.

– Не был бы уверен – не говорил бы! – заявил веско Агафонов. – Я расследование езе тогда провел, пятнадцать лет назад. Дело случилось летом, перед самым отъездом гимназисток с дач. Громова послушницу толкнула – может, и в шутку, играючи, но это дела не меняет. А та болезная была, слабенькая. Не устояла, да и упала в воду. Ударилась головой. Померла. Громова испугалась, что накажут – сбежала. Летом то было, повторяю! Про зиму, да про свидетелей уж потом Иван Громов велел всем рассказывать… а спустя столько-то лет уж и сами монастырские позабыли, как на самом деле все случилось. Да и свидетели-монашки померли давно! Или снова, думаете, вру?! – нахмурился Агафонов.

* * *

– Безусловно, он лжет! И к гадалке ходить не нужно! – запальчиво сообщил Воробьев Саше, едва они распрощались с семейством Агафоновых и оказались за дверями их номера.

Запоздало подумал, что снова не соблюдает конспирации: на них повернул голову даже парнишка-половой в конце коридора, да и сами Агафоновы наверняка его слышали, поскольку двери здесь тонкие, а он даже отойти не потрудился. Кирилл Андреевич понизил голос, за локоть увел Сашу чуть дальше и договорил:

– Столь явно и беззастенчиво выгораживает Тарнавскую, что, хоть прежде я был на ее стороне, теперь уж засомневался. Ручаюсь, что не было никакого убийства послушницы, и что этот тип даже в Париж не ездил! Либо полностью сочинил историю слежки за ней по всей Европе, либо опирался на показания свидетелей, и только! Ведь вы это тоже поняли?

– Я бы не судила так категорично… – уклончиво ответила Саша. – Но у этого человека и впрямь есть личная заинтересованность. Дело даже не в деньгах. Точнее, в