Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

уйму вопросов… А Кошкин и сам не ведал, чем обернется этот день. Весь его расчет основывался на том, что, раз Светлана представляется людям девичьей фамилией Шелихова, раз она в монастыре да, возможно, собирается постричься в монахини – то она не замужем более. И посчитал, что упускать этот шанс преступно с его стороны…

Но отец Михаил был против и теперь, когда с лупой, построчно изучал дозволяющие третий брак бумаги от Духовной консистории.

Уж случайно ли те бумаги оказались у Светланы с собой, или взяла она их намеренно – тоже отчаянно и глупо надеясь на таковой исход дня, когда ехала на встречу с ним… Кошкин желал верить во второе. Изучив бумаги и не найдя, к чему придраться, батюшка долго говорил с ним за закрытыми дверьми. А после еще дольше говорил со Светланой.

Кошкин же в то время, дожидаясь их, вдруг ощутил странное спокойствие. Не сегодня их обвенчают, так через неделю или через две. Или даже через полгода – разница теперь уж казалась незначительной. Никуда им, кажется, не деться друг от друга.

Даже Шувалов их благословил – до чего чудно!..

Быть может, и к лучшему, если не сегодня. И банкет успеют организовать по-человечески, и Светлана подвенечное платье пошьет, и сам он в парадный мундир обрядится – как и напророчила ему, к слову, Тарнавская, при первой встрече… И Воробьева в дружки успеет позвать, а не случайных, наскоро отысканных свидетелей. А то ведь свадьбу тайком Кирилл Андреевич ему до старости припоминать будет…

Однако батюшка Михаил согласился обвенчать их сегодня. Сослался на болезное состояние Кошкина да возможную скорую из-за того состояния гибель… Так себе формулировка – но Кошкин никогда не был суеверным.

Их со Светланой обвенчали в Успенском соборе в пятницу перед вечерней службой – весьма буднично и скромно, при небольшом скоплении народа, но с полагающимся количеством свидетелей. О чем батюшка и сделал соответствующую запись в метрической книге.

А когда после Кошкин привез Светлану в Златолесье – потому как более некуда, их встретила тишина, полумрак, заплаканные лица прислуги и Афанасий, уже обряженный в черное.

Платон Алексеевич Шувалов тихо скончался чуть менее часа назад.

Глава 25. Меблированный дом

Во всем Зубцове гостиница имелась одна и называлась «Коммерческий меблированный дом купца Ложкина», о чем гласила огромная вывеска, которую видно было, кажется, с другого берега Вазузы. Гостиница считалась знаменитой, большой и весьма приличной по меркам Тверской губернии. Располагалась в форме буквы «П», и, хоть выстроена была из древесного бруса, а не из камня, зато высилась аж в два этажа.

Агафонов с женою и сыном поселились именно на втором.

– Желаете подняться тоже? – угадал намерения Александры Кирилл Андреевич. – Право, лучше бы вам дождаться здесь. Я не уверен, что этот сыщик хотя бы со мной одним станет разговаривать, не то что сразу с двумя.

– Я вам не помешаю. Напротив, с Федей Агафоновым мы немного дружны. Не выйдет поговорить с сыщиком – поговорим с его сыном. Он милый мальчик, показался мне очень открытым.

Кирилл Андреевич буквально силой заставил себя смолчать и не прокомментировать замечание о «милом мальчике Феде». Тем более, что это было первое, что Саша вовсе сказала ему за последние четверть часа.

И всю дорогу до гостиницы, и сейчас, она была до того отстраненной, рассеянной и неразговорчивой, что даже Воробьеву, вечно погруженному в свои мысли, было не по себе. Такой он Сашу видеть не привык. Неужто Кошкин неосторожно сказал ей что-то, посмел обидеть? О чем вообще они говорили, интересно?

– Я отчего-то думал, Александра Васильевна, вы останетесь нынче с Кошкиным… – заметил он, покуда не дошли до дверей. – Он тяжело ранен, хоть и не показывает этого. Забота бы ему не помешала.

– Боюсь, Степану Егоровичу гораздо приятней будет забота другой женщины, а вовсе не моя!

До того резко она это сказала, что и щеки раскраснелись. И даже чуткости Воробьева с лихвой хватило, чтобы в очередной раз убедиться в ее симпатиях к Кошкину, отнюдь не дружеских… Вчера, покуда ехали в двуколке, Кириллу Андреевичу почудилось что-то – будто чувства ее переменились. Но, видать, лишь почудилось.

Саша даже извиняться за свою вспышку не стала. Наоборот, и на него бросила взгляд, под которым он тотчас ощутил себя виноватым:

– Ведь вы знали, кто такая Фотиния? И знали, к кому он так спешил в монастырь?!

– Знал… – болезненно приняв упрек, подтвердил Воробьев. – Точнее, догадывался… в миру ее звали Светланой Дмитриевной, Раскатовой, кажется. И у Кошкина с нею давний весьма запутанный роман… Простите, видимо, стоило сказать, но мне не хотелось вас расстраивать. Да и, повторюсь, я не был уверен.

– Роман… – эхом повторила Саша. Однако нервно усмехнулась и покачала головой, будучи, скорее, глубоко разочарованной, чем удивленной. – Роман со Светланой Дмитриевной… Господи, какая же я глупая… глупая, глупая Саша!

– Вы вовсе не глупая! – горячо возразил Воробьев. – Напрасно я вам сказал, так и думал, что вы расстроитесь.

– Нет-нет, спасибо, что сказали. И я не расстроилась… Я все это, кажется, и так понимала. И не думайте, ради бога, ваш друг не сделал и не сказал ничего неподобающего – мне не в чем его упрекнуть! Просто… просто теперь я чувствую себя особенно глупо из-за того, что приехала сюда и на что-то рассчитывала…

Так не войдя в двери гостиницы, прижав ладошку к губам, Саша рассеянно смотрела в сторону. Наверное, даже забыла, где она, и кому все это говорит. И едва ли допускала хоть на миг, что Воробьеву больно слышать это.

Он и сам не ожидал, что будет настолько больно…

– Если хотите, я отвезу вас на вокзал сейчас же, – тем не менее предложил Кирилл Андреевич. – Черт с ним, с Агафоновым – побеседую с ним позже.

И несколько мгновений Саша и впрямь будто сомневалась, не согласиться ли.

– Нет, не хочу нарушать ваши планы. Поднимемся к нему, коли пришли.

Спорить Воробьев не стал.

* * *

Идти на ухищрения не пришлось: Агафонов, Савелий Федорович, бывший агент полиции, согласился принять их обоих, хоть и согласился не слишком охотно. Принимал в маленькой узкой комнате с одним-единственным окном, бывшей, по-видимому, его кабинетом в сей гостинице.

К купеческому сословию он определенно не принадлежал, и даже не скрывал этого. Зато семья как будто была настоящей его семьей, а