Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

большевистских изданий и содержания разных штабов профессиональных революционеров. Деньги могут быть получены, если один из товарищей женится на богатой купеческой девице. Ленин рекомендует и одобряет такую комбинацию, прекрасно отдавая себе отчет, что при этой особе его товарищ будет играть роль простого сутенера. Ленину нужно, чтобы его заграничные единомышленники проникли в мало к ним расположенные профессиональные союзы рабочих и постепенно завладели ими. «Нужно «совлечь» тред-юнионы, стихийно идущие «под крылышком буржуазии», к буржуазной демократии». Цель оправдывает средства, сообразно с этим принципом Ленин дает директиву: «Пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытия правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы и в них остаться». Он дает эти директивы открыто, не прячась, не краснея, не стесняясь, как человек, глубоко верящий, что это «не совсем опрятное занятие» нужно делать, ибо оно служит великой цели, и его – Ленина – «образ действий вполне сообразен с обстоятельствами».

То были лишь цветики, в своем роде подснежники, примавера[235] «Кодекса революционера», ягодки показались с приходом Октябрьской революции. Меры, употребленные Лениным для ее торжества, можно сказать, списаны у Чернышевского. Он цитирует Маркса, а за Марксом высматривает кокушкинский первоучитель. Ведя на захват власти, Ленин писал Центральному комитету: «Мы должны взять власть тотчас». «История не простит нам, если мы не возьмем власть…» «Дни решают теперь все». «Промедление смерти подобно». «Ждать есть полный идиотизм или полная измена». Как не вспомнить наставление Чернышевского: «вожди революции потому и бывают великими людьми, что спешат ковать железо, пока оно горячо, умеют не терять дней. Только энергия может вести к успеху». Нет ни одной меры из принятых Лениным, которая не была предусмотрена Чернышевским или не была бы им одобрена. Разгон Учредительного собрания, лозунг «кто не с нами – того к стенке» – это ведь очень во вкусе Николая Гавриловича. А разве он не подписался бы под знаменитым ленинским приказом: «провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов, белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь. Взять заложников из кулаков и богатеев. Заложники отвечают жизнью за точное и в кратчайший срок исполнение наложенной контрибуции»[236]. Подобно Чернышевскому, Ленин с презрением относился к «чистоплотным» белоручкам, пытавшимся убедить его в необходимости умерить, ограничить террор, гуманизировать кровавый ход революции. К числу таких принадлежал тогда еще не потерявший совесть Горький, и Ленин отвечал ему: «Вам не кажется, что занимаетесь чепухой, пустяками?» Над ходом революции грозной черной тучей нависла идея диктатуры пролетариата, т. е., пояснял Ленин, «власти, опирающейся на насилие и не связанной никакими законами», но если нет никаких законов, ни человеческих, ни божеских, тогда мы приходим к концу человека, адскому выводу – все позволено. Объективность требует заявить, что до «все позволено» Ленин все-таки не дошел и, судя по некоторым его свойствам, дойти и не мог бы. Тут у него, возможно, и у Чернышевского, были пределы. Все позволено – это убеждение Сталина, но ведь нельзя же его сравнивать с Лениным: один интеллигент-диктатор, другой – восточный деспот.

Нужно предвидеть указание, что вдохновлявшая Ленина идея о диктатуре пролетариата пришла к нему от Маркса, Энгельса и их ученика Плеханова, вбившего ее в программу российской социал-демократии, где с 1903 г. она благополучно жила, встретив в партийных рядах одного только критика – В.П. Махновца-Акимова[237]. Что Маркс и Энгельс были яростными пропагандистами «диктатуры пролетариата», не подлежит никакому сомнению. Попытки доказать обратное, ссылаясь, что это «словечко» у них якобы вырвалось случайно и совсем не страшно, – лишни, странны, бесплодны. Энгельс гораздо мягче Маркса и, однако, в «Анти-Дюринге» расточал самые неумеренные панегирики насилию, с таким удовольствием цитируемые Лениным. Формально теоретически ленинская идея диктатуры пролетариата привязана, конечно, к Марксу и Энгельсу, но анализ приводит нас к убеждению, что у них он взял «словечко», тогда как суть, главное содержание словечка, познал и впитал в себя от Чернышевского, покорившего его раньше, чем произошло знакомство Ленина с марксизмом. Носить в голове со всеми ее специфическими чертами концепцию насильственной революции, какую имел Ленин, можно лишь обладая особой натурой, характером, темпераментом. Не Чернышевский создал эту натуру, но он первый оформил идеями ее инстинктивные тяготения и наклонности. Чернышевскому было тем легче это сделать, что он предстал пред 18‐летним Лениным в образе, поражающем воображение: страстного проповедника блага и добра с окровавленным топором в руке. А с топором диктатуры сам Чернышевский стал носиться с раннего возраста. «Лучшая форма правления есть диктатура», – писал он в своем дневнике в 1848 г. – ему было тогда двадцать лет.

Арест Временного правительства. Художник С.А. Зверев

Последнее замечание. Можно и следует критиковать Маркса (при условии: знать его), можно в эпоху от его письма к Анненкову в 1846 г. к письму В.И. Засулич (1881 г.) или предисловию ко второму изданию «Манифеста коммунистической партии» насчитать не менее пяти-шести различных Марксов. И все же, как бы ни были значительны происходившие в нем изменения, у него нельзя найти утверждения, что цель оправдывает всякие средства, в том числе «неопрятные», нельзя найти мысль, что революция должна быть беспощадной, не бояться большого кровопролития и «людей не жалеть». Этих мыслей «великого ученого и критика» (слова Маркса о Чернышевском) он не разделял. К Ленину они пришли не от Маркса. Вообще говоря, стремясь понять историческую фигуру Ленина, нужно менее всего думать о Марксе. Несмотря на «марксизм» и пятнадцать лет жизни за границей, Ленин поднялся не на импортных, заграничных дрожжах. Он такое же растение национальной почвы, как воспитанник духовной семинарии, сын саратовского протоиерея Чернышевский, которого вряд ли кто будет считать типом не национальным, а только отпрыском Фурье, Оуэна и Бланки. Национальность не представляется одним типом. Часто она многотипна. Кроме того, национальное не значит еще истинное и правильное, не есть синоним должного, лучшего, высокого, справедливого. В национальном есть элементы нейтрального характера – таковы многие национальные привычки и обычаи, они могут быть элементами большого положительного значения, но могут быть и элементами отрицательными.

Встречи с Лениным

Века уж дорисуют, видно,Недорисованный портрет.Н. Полетаев

«Конфидансы» предисловия

– Кто имеет право писать свои воспоминания? – спрашивает Герцен и отвечает:

– Всякий. Потому что никто их не обязан читать. Для того чтобы писать свои воспоминания, вовсе не надобно быть ни великим мужем, ни знаменитым злодеем, ни известным артистом, ни государственным человеком, – для этого достаточно быть просто человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но сколько-нибудь уметь рассказывать. Всякая жизнь интересна; не личность – так среда, страна, жизнь занимают…

При предположении, что я «сколько-нибудь умею рассказывать», приведенных слов Герцена вполне достаточно для установления «права» на нижеследующие страницы. Никто «не обязан» их читать. Но я даю им название не просто воспоминания, а «Встречи с Лениным» – это в них главное. Все, кто с ним встречались, – поспешили, считали даже своим долгом