Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

С удовольствием прочел уже некоторые Ваши рассказы».

Другие мэтры отечественной литературы пытались с разной степенью успеха заставить Бурова проявить необходимую щедрость, не давая взамен ничего буквенно зримого. Привычный для себя и окружающих трюк провернул знакомый нам Ремизов. Алексей Михайлович обладал редкой способностью, о которой я уже говорил, – умением вызывать у собеседников сочувствие и жалость и перекладывать свои «беды», проблемы и заботы на окружающих. Не забывал Ремизов о эпистолярном жанре. Вот его письмо Бурову от 6 сентября 1933 года:

«Многоуважаемый г. Буров.

Простите, не знаю Вашего отчества. Знаю Вас, как писателя, и из Ваших строк вижу, что Вы чувствуете и беду, и боль, и сочувствуете. Кроме того, слышал о Вас как о добром человеке. И потому обращаюсь к Вам.

С 17-го июля без пристанища: должны были очистить квартиру. И вот с тех пор началось странствование. Все это, может и любопытно – жить на птичьем положении, но для этого надо и молодость, и здоровье. А к пущей беде я захворал: было воспаление легких и только теперь оправляюсь.

А непременно надо в Париж и там найти что-нибудь и продолжать прерванные работы. Но для этого надо деньги. А денег нету. И я решился обратиться к Вам: прошу вас поверить мне – прошу не совсем, а временно 2000 франков, эти деньги я понемногу верну вам. Лишь бы только устроиться, иначе никакое дело не сделается.

Буду Вам очень благодарен. Никогда ничего не забывал и не забываю.

Напишите мне…

Зовут меня Алексей Михайлович».

Замечу, что в письме Ремизова прочитывается многое. Прежде всего почти неприкрытое пренебрежение к адресату. Прося, в общем-то, немалую сумму, писатель не удосужился узнать имя и отчество возможного щедрого благодетеля. При этом сам Ремизов специально указывает собственное полное имя. В то время Ремизовы жили за чертой Парижа, недалеко от Булонского леса. Туда они переехали в 1931 году, так как плата за комфортабельную квартиру на avenue Mozart в 16 округе Парижа действительно была немалой.

Буров не стал откладывать и посетил «гениального затворника и каллиграфа». Встречать гостей Ремизовы умели и любили. Театр начинается с гардероба, а квартира Ремизовых – с двери. Необычной двери. Из воспоминаний Владимира Сосинского:

«Эта атмосфера начиналась в квартире Ремизова еще перед входной дверью, на которой обычно висела или какая-то ленточка, или записочка, золотая бумажечка. И вот отсюда, когда вы видели эту дверь, вы уже входили в эту атмосферу, которая вас необыкновенно… сразу же покоряла».

Неплохо супружеская пара обустроила и саму квартиру. С потолка свешивались нитки с привязанными рыбными скелетиками, шишками и всем тем, что попадает под широкое понятие «амулет». Хозяева в меру своих сил пытались соответствовать волшебной, мистически мерцающей обстановке дома. Снова дадим слово Сосинскому:

«И уже потом, когда посидели у него, всех гостей он провожал к себе в так называемую “кукушкину комнату”, где висели часы с кукушкой, там был стол, где пили чай, была знаменитая “конурка”, то есть большой такой ящичек, или коробка, в которую складывались всякие остатки еды. Если было что-то вкусное, значит, угощались этим, если была большая бедность у них, тогда извлекались из “конурки” какие-нибудь сухарики, печенье или что-нибудь. Называлась “конурка”. Вот. Там сидела Серафима Павловна, очень полная, с удивительно таким властным и в то же время приятным лицом, и принимала всех…»

Иными словами, гостей потчевали атмосферой и объедками. Уверен, что для Бурова приготовили полную программу, включающую и непременные «сухарики». Из уже цитированного письма Бурова к Маковскому:

«Он, этот Алексей Аввакумович Чемизев-Ноздрев, наверное и ее принимал нарочито, как меня и Ф. Степуна, в грязных кальсонах, женской куцавейке и – тряпкой-чалмой на волосах в перхоти!.. И как плакала, буквально слезами заливалась жена этого “клоуна и циркача” Серафима Павловна, провожая меня: “Это он, циркач и клоун, ожидая Вас, костюм сбросил и вырядился, негодяй, клоуном циркачом… Если б только люди знали его, как я, несчастная!..” Утешал я ее и – обычно с приложением».

Естественно, что «приложение» – некая сумма для поддержки «клоуна и циркача». Рискну высказать предположение в духе Федора Михайловича: сцена с рыдающей, ломающей руки Серафимой Павловной – часть общего спектакля супружеской четы Ремизовых, пятый акт, после формального закрытия кулис. Увы, профессиональный драматург Бурд-Восходов этого не заметил (или не пожелал заметить). «Растерянный» и «неловкий» Алексей Михайлович желал продолжить действо, сохранив при этом реквизит. Из письма Бурова В. Ф. Булгакову от 18–19 июля 1938 года:

«Пришел он однажды ко мне в Hotel “Majestic” – впервые с визитом, и – что скрывать, – в ужасном виде. Все, что на нем было, все лохмотья с… Господи!.. Господи!.. писательскими “меблированными” блохами и клопами, – приказано было слуге – забрать, и доставить в ванную комнату, когда “барин будет в ванне”, – доставить туда свежее (мое белье, костюм, дождевой плащ и даже котелок, – конечно, полдюж[ины] платков), – и просить “его exelenz” – к обеду (это было около 5 час. дня)».

Добродушие и широта Бурова имели свои границы. Их перешагнул Ремизов, однажды неосторожно высказавшись по поводу новоявленного «Чехова». Но все равно через какое-то время Буров возобновил помощь. Что касается Даманской, письмо которой я уже цитировал, видимо, Буров питал к ней особые чувства. Она была как раз той девочкой, которой он много лет тому назад давал уроки, получая взамен творог и рыбу. Естественно, что Августу Филипповну Буров также не обделил помощью, отправив ей в Прагу 1800 франков. Из письма Даманской Бурову от 6 марта 1931 года:

«Дорогой Александр Павлович, спасибо сердечнейшее, спасибо многократное. Бог воздаст Вам сторицей. У меня не было не только чем уплатить за свой скромный пансион, – на марку сегодня утром не было…

Скажу Вам чистосердечно, если бы не внезапное Ваше появление на моем горизонте, мне никакого выхода не было бы, как в воду или в петлю…»

Благодарность Даманской прекрасно видна в ее письме к Екатерине Кусковой через полгода после получения денег от «друга детства»:

«Буров давал несколько раз “Числам” деньги небольшие – с тем, чтобы помещали его бездарные повести. Чего он хочет? – чтобы его хвалили и не спрашивали у него денег. Он мой земляк, когда-то давно, когда он был оборванный, вечно голодный гимназист, а я избалованная девочка, дочка состоятельных родителей, – он мне давал уроки алгебры и геометрии, и тогда трудно было предположить, что он разовьется в такого – хама».

Нужно обладать толстокожестью, а главное, уверенностью в собственном даровании, чтобы не реагировать на