Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Почему-то компаньоны часто обкрадывали Фельзена. В Париже он бегал на биржу, но без особого толку, потеряв на какой-то трансакции весь капитал. К счастью, один из вышеупомянутых компаньонов женился на сестре Николая Бернгардовича, в их доме Фельзен мог отныне безданно, беспошлинно обретаться».

Что касается смысла статьи, Поплавского хорошо заносило на поворотах, но в его лихорадочных рассуждениях мелькает тень истины. Воздав должное также Сергею Шаршуну и Екатерине Бакуниной (о которой речь впереди), автор завершает свои размышления несколькими важными положениями:

«Поэтому “Числа” уже сделали свое дело, самое большое культурное дело, которое сделано после революции, в то время, как советская литература, несмотря на обилие талантов и на грандиозность масштабов, все более погружается в официальную мертвечину и астрономическое подхалимство; причем увы: искреннее подхалимство, не только власти, но и вообще эпохе, классу, человеку улицы, типичный феномен продолжающейся русской болезни ценности: неуважения к самому себе и к своему личному неповторимому опыту, от которой: скука, пустота, фальшь, потеря жизни».

А вот и последние строки:

«Журнал не есть механическое соединение людей и талантов, людей даже самых крупных, талантливых, даже первоклассных. Журнал есть идеология или инициатива идеологии. И хотя некоторые критики “Чисел” писали о № 1, что журнал построен на надеждах, а не на реальностях, – смутное музыкальное веянье было предугадано редактором правильно.

Все это создалось, скристаллизовалось, выявилось, сговорилось вокруг правильно понятого направления самоутверждения “эмигрантского духа”, из-за отсутствия которого погибло столько газет и журналов.

“Числа” есть атмосферическое явление, почти единственная “атмосфера безграничной свободы”, где может дышать новый человек и он не забудет ее даже в России».

«Воздух свободы» сыграл с Поплавским злую шутку. Он решил, что журнал вырастает из зыбкого, трудноуловимого ощущения общей судьбы. Говоря об этом, автор забывает сказанные им же правильные слова об индивидуализме, необходимости пройти европейскую школу самоуважения личности. Писатели и поэты, попав под одну обложку «Чисел», не превратились в нечто среднеарифметическое. Напротив, многие из них выросли, или хотя бы получили свою литературную тень, по которой мы их знаем сегодня. Как долговременный проект «Числа» были обречены. Они пришли в период всеми понимаемого упадка эмигрантской литературы. Рождение журнала – случайно, а гибель – закономерна. В этом отношении позиция Иванова исторически правильнее по сравнению с героическим оптимизмом Поплавского. Литература изгнания не могла освободиться от русской литературы. Можно было смеяться над «общественниками» из «Современных записок», показательно издеваясь над «заветами отцов» и святыми именами Михайловского и Чернышевского, как сделал это тот же Набоков. Но даже правильное «святотатство» не могло перерезать пуповину, связывающую молодое поколение, для которой Россия – нечто в дымке, сотканное из воспоминаний и рассказов старшего поколения, – с большой русской литературой. Прививки французской или европейской культуры не помогали.

Буров наконец-то начал догадываться, что над ним просто смеются, а единственный его вклад в русскую литературу – деньги, которые выманивают все подряд: от «беззащитного» Алексея Михайловича Ремизова до респектабельного редактора «Чисел». Редакция всячески поддерживала его меценатство в отношении сборника. Расчет был кристально ясным: чем больше Александр Павлович тратит на финансирование Ивановского детища, тем меньше помощи поступает конкретным писателям. Подзуживая благодетеля журнала, знакомый нам Александр Валентинович Амфитеатров пишет Бурову 3 марта 1932 года:

«Странное издание! Каких, должно быть, огромных денег оно стоит, и как жаль, что этакие суммы в подобное тяжкое время уплывают на голый эстетический снобизм! Люди там работают неглупые и даровитые (сам Слоним, Сазонова и др.), а дело журнала оборачивается все-таки как-то не того. Как сообразишь, что за три месяца в Париже собрано на безработных всего 40.000 fr., т. е. меньше, чем стоит [изданием] одна книжка “Чисел”, то делается жутковато. Как пред окном шикарной кондитерской, в котором выставлены дорогие и замысловатые торты, когда в городе голод и население дохнет без хлеба. Сын мой Владимир напечатал в “Числах” (по заказу Оцупа) статью о Пильском, но ему за нее по сие время не заплатили. Тоже курьезно. В особенности в тот блистательный литературный период, когда “писатель” и “голодающий” сделались синонимами».

Пока Буров терзался сомнениями, Николай Авдеевич открыл параллельную линию финансирования журнала, с головой погрузившись в составление и реализацию различного рода комбинаций. Это был период его наивысшего литературно-финансового успеха. С каким-то странным соединением брезгливости и восхищения Василий Яновский вспоминает то время:

«Для интимной беседы с Оцупом надо было выйти в коридор – туда к лестнице с лифтом, где нагромождение сюрреалистических балок, болтов и просветов вдохновляло.

Говорил Оцуп каким-то особенным басом: голос сугубо важный, сановитый, раскатистый… Его чересчур благородная, барская речь мне почему-то напоминала рассказы о шулерах, которые должны щеголять бельем голландского полотна и даже натуральными бриллиантами, иначе их в клуб не пустят. Это, разумеется, совершенно неуместное сравнение, но манеры, интонации Николая Авдеевича, весь его псевдовеличественный облик навевали на меня такого рода грустные мысли».

Подозрения «одураченного» окрепли осенью 1934 года. 8 ноября в Musee Social состоялся «Литературный вечер». В первой части Адамович прочитал лекцию «Литература в 1934 году». Во второй части выступали Мережковский, Гиппиус, Слоним, Алданов. К «микрофону» рвался Александр Павлович. Как всегда, ему было что сказать граду и миру, но его потуги демонстративно не замечал ведущий «Литературного вечера». Ведущим был Георгий Иванов. Такое открытое пренебрежение потрясло Бурова. Хотя обиженного и пытались утешить, зерно сомнений окончательно проросло. 6 февраля Буров пишет длинное письмо Оцупу:

«Дорогой Николай Авдеевич!

…В ответ на многократные наши телефонные беседы касательно выпуска № 11 Ваших “Чисел”, после, не впервые долгих моих колебаний, хочу здесь festlegen, что давно меня мучает, тревожит, и заодно уже и решение мое.

Через каких-нибудь 1313 лет правнуки Осоргина и Словцова пожелают, по теле-радио-микрофон- аппарату поделиться со вселенской аудиторией, по понедельникам, за отсутствием более острых тем, теми историческими материалами, которые способствовали зарождению “Чисел”, а также мотивами, по которым один русский писатель, одинокий литературный Донкихот увидел себя вынужденным приостановить, после 5/6 лет, дальнейший выпуск тысячных казначейских (во франках, марках) знаков на поддержку, культивирование той линии, той нерусской линии, которая превращает, приближает “Числа” к тем печатным органам, которые одинаково интересны для… Парагвая и вселенной, но не для России. Если теперь и в советчине находятся русские писатели (Шолохов и друг[ие]), то во сто крат больше обязаны мы, – попутчики по предательству и удравшие, – писать о ней, помнить ее, биться и мучиться за нее, кровью (без фраз) исходить за нее».

Александр Павлович фиксирует («festlegen») страшную картину. Лишь один автор «Чисел» ведет упорную, изматывающую борьбу во имя и во славу русской литературы:

«И не может быть