Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

он одно из своих… поэтических похожденией. И на сей раз сошло ему все гладко: не бить же по морде в чужом доме, да еще на торжестве 10-летия журнала?! Вообще, мы, зарубежные поселенцы, часто, увы, молча проходим мимо зла и – блага все же не творим…»

Как видим, счет к Иванову складывался из мелких обид и переживаний, источник которых – снобизм поэта, позволившего себе неоднократно открыто глумиться над писателем. В финале своего необычного сочинения Буров сокрушается по поводу трусости Иванова:

«Вернулся я с дороги домой, в Париж, 11-го марта. Полагал, найду на своем столе “вызов” оскорбленного…

“Где уж… Что уж?…”

Каково же было мое удивление и – превеселое настроение, когда я сегодня, 12 марта, случайно узнал, что этот ге Иванов, вероятно, по совету его дамы, рассказывает своим друзьям, что “и посчитался же я с ним”??

О, диво дивное!.. О, чудо чудное!.. Однако если ге Иванов считает этот свой “метод”, эту фантазию (забывая о живых еще свидетелях) достаточной для себя – реабилитацией – жалк – ий же он трус, Бог с ним, пусть утешает себя и своих домашних. Жалкий трусишка!

Вывод отсюда только один: таких озорников и трусов каждый может невозбранно бить, где угодно. А от себя говорю этому ге Иванову: где ни встречу его – “продолжение последует, – если… не исправится”.

Все это, тем не менее, очень грустно, мелко и жалко. И еще более жалок “Тот, кто получает пощечины”, публично, давно заслуженные, и – опять за спиной – утешает себя и домашних, что и он “посчитался”, совершенно игнорируя место, время, свидетелей и – свое сомнительное человеческое достоинство…»

На это неординарное событие живо откликнулась литературная общественность. И прежде всего, естественно, Владислав Фелицианович. Ходасевич спешит сообщить об инциденте своему белградскому литературному подопечному – поэту Илье Голенищеву-Кутузову. Из письма Ходасевича от 27 февраля 1935 года, через два дня после события:

«Единственная поэтическая новость: вчера утром, в агентстве Кука, Буров дал две пощечины Георгию Иванову, о чем немедленно послал письмо в редакцию “Посл<едних> Новостей”. Сообщаю потому, что письмо, надо думать, не будет напечатано».

Ходасевич, как видим, искренне переживает о том, что конфликт может остаться неизвестным для широкой публики. Нужно брать дело в свои руки! 20 марта «Возрождение» публикует заметку «Мимоходом», автором которой значится «господин Амадис»:

«Недавно, между неким меценатом, мнящим себя и литератором, и неким русским поэтом произошел бурный инцидент. Меценат, мнящий себя литератором, пришел в восторг от им содеянного и решил оповестить об этом весь русский литературный Париж, а заодно доказать, раз навсегда, как он здорово и ярко умеет писать. И вот, на ротаторе отпечатано послание в две страницы и разослано русским парижским литератором. Заголовок: “Всем, всем, всем”. И под заголовком помечено “Циркулярно – и не секретно”. Приводим из этого послания некоторые особо примечательные выдержки, упуская, однако, собственные имена, дабы не делать обоим “героям” вполне излишний реклам».

С особым смакованием автор воспроизводит пассажи Бурова о «слева направо» и «справа налево». Бережно сохранена деталь, касающаяся покатившейся боком по земле шляпы. Заканчивается цитирование сентенцией: «Жалкий трусишка».

Памфлет Бурова и заметка «господина Амадиса» имели продолжение. 22 марта 1935 года в «Последних новостях» напечатали письмо уже самого Иванова, которое рисовало несколько иную картину произошедшего:

«Ввиду появления в № 3577 газеты “Возрождение” заметки г-на Амадиса об инциденте между “мнящим себя литератором меценатом” и “неким русским поэтом”, считаю себя вынужденным раскрыть имена и пояснить обстоятельства дела. 25 февраля между мной и г. Буровым, действительно, произошло столкновение. Обстоятельства последнего были, однако, таковы, что оснований считать себя оскорбленной стороной я отнюдь не имел. Три дня спустя до сведения моего дошло, что г. Буров рассылает различным лицам листки, где изображает происшедшее в извращенном и оскорбительном для меня виде. Осведомившись об этом, я немедленно обратился к капитану Е. Е. Александрову и поручику Д. К. Моэну с просьбой быть моими секундантами и передать г. Бурову мой вызов. Кап. Александров и пор. Моэн, как видно из находящегося в распоряжении редакции документа, приступили к исполнению моего поручения 1 марта. Однако, несмотря на частые посещения квартиры г. Бурова и неоднократные телефонные звонки к нему, секундантам моим в течение 17 дней никак не удавалось застать г. Бурова дома. Только 18-го, проявив крайнюю настойчивость, им удалось, наконец, передать мой вызов, от принятия которого г. Буров категорически отказался».

Совмещая два текста, мы видим следующую картину. Экспансивный Александр Павлович действительно набросился на Иванова. Шляпа, полагаем, покинула голову поэта и куда-то покатилась. После этого хулиган ретировался и на какое-то время затаился (горестные размышления «в купэ» могли иметь и иную причину). Настойчивое требование «ВОЛЬНОЙ БОРЬБЫ» следует прочитывать как героический отказ от дуэли. А в том, что он последовал, сомневаться не приходиться. Буров не без причины полагал, что учившийся в кадетском корпусе Иванов умеет стрелять несколько лучше него – обычного великого русского писателя с инженерным образованием. То, что Георгий Владимирович отнесся к инциденту с Буровым серьезно, говорит и такой открытый недоброжелатель поэта, как Яновский:

«В связи со скандалом Иванов-Буров я был вовлечен в грязную склоку. Я тогда встречал Бурова и знал, где он по утрам гуляет в одиночестве. Когда последний в ответ на требования денег разослал всем циркулярное письмо касательно коммерческих операций Г. Иванова, Георгий Владимирович решил встретиться с ним и наградить его оплеухой. Но я отказался выдать доверенный мне секрет, то есть место его ежедневных прогулок. Это очень удивило наших честных молодых писателей, только Адамович заявил, что я совершенно прав».

Как видим, настроен Иванов был весьма решительно в отношении непосредственного физического воздействия на организм Александра Павловича. Если бы Яновский был так уверен в храбрости и спортивной форме Бурова, то какой ему резон утаивать место променада писателя и атлета? Сам Буров всегда подчеркивал свою физическую форму. Из уже цитированного письма к Маковскому:

«Но и в 84 года, в часы отдыха и спорта, мы с легкостью ломаем еще и лошадиные подковы… А питаюсь я давно уже: утром чай с сухарями, в 2 часа СОБСТВЕННОРУЧНО готовлю себе котлетки рубленые, два раза в неделю с чесноком. А там и итальянские макароны-шпагети в томате. Остальное время – яблоки и апельсины».

Если сбросить двадцать лет и вернуться в 1935 год, была ли у нашего атлета причина уклоняться от встречи с каким-то там поэтом? Напротив, представилась бы возможность еще сильнее опозорить «трусишку». Да, Иванов коварно выбрал именно утренние часы для атаки, когда богатырский организм Бурова еще не «зарядился»