Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

рублеными котлетками со шпагети. Но шансов у мстителя все равно бы не оставалось. Уже не только шляпа, но и он сам мог бы покатиться. Представьте, с каким смакованием обсуждал бы «весь Париж» падение «опасного Жоржа». Зачем отказывать себе в таком удовольствии? Однако, судя по сказанному, Яновский «играл» на стороне Бурова и отводил от него вполне реальную угрозу.

Что касается Адамовича, тот не скрывал острого интереса к ситуации, в которой очутился Иванов. Будучи игроком по натуре, Георгий Викторович ощущал тягу к пограничному состоянию, когда одновременно сливаются воедино ожидание выигрыша и ощущение близкого провала.

В 1935 году два события определили судьбу русской эмигрантской литературы: закрытие «Чисел» и гибель Поплавского. Их разделяют, если вести отсчет от конфликта Иванова и Бурова, всего лишь восемь месяцев. Иванов откликнулся рецензией на первый и единственный прижизненный сборник Поплавского «Флаги», вышедший в 1931 году. Экономии ради книгу напечатали в Эстонии, но в выходных данных значилось «Издательство “Числа”» с обозначением места выхода – «Париж». Дешевизна издания подразумевала ошибки при наборе текстов. Рассылая сборник именитым коллегам, Поплавский карандашом исправлял досадные огрехи. Так, в книге, отправленной Вячеславу Иванову «с безграничным восхищением и уважением», в строфе:

Запевает машина в электрической башне,

И огромным снопом вылетает огонь.

И с открытыми ртами оглохшие люди

Наклоняются к счастью совместно с судном.

Вместо «с открытыми ртами» наборщик механически повторил прилагательное из предыдущий строчки, так что получилось «с огромными ртами».

Многие стихотворения Поплавского имеют посвящения. Как правило, адресаты делятся на две группы. Это или поэты разной степени известности, или безвестные девушки, судя по всему, знакомые поэта. Молодой автор как мог и чем мог пытался привлечь внимание к себе. Думаю, почти все молодые прелестницы, кому он подарил поэтическое бессмертие, вряд ли тогда оценили по достоинству этот жест. В сборнике Ольга Коган, Татьяна Шапиро, Ольга Гарденина, София Сталинская, Дина Шрайбман соседствуют с Георгием Адамовичем, Юрием Фельзеном, Ильей Зданевичем, Александром Гингером.

Георгию Иванову посвящено стихотворение «Роза смерти», датированное 1928 годом:

В черном парке мы весну встречали,

Тихо врал копеечный смычок,

Смерть спускалась на воздушном шаре,

Трогала влюбленных за плечо.

Розов вечер, розы носит ветер.

На полях поэт рисунок чертит.

Розов вечер, розы пахнут смертью,

И зеленый снег идет на ветви.

Темный воздух осыпает звезды,

Соловьи поют, моторам вторя,

И в киоске над зеленым морем

Полыхает газ туберкулезный.

Корабли отходят в небе звездном,

На мосту платками машут духи,

И, сверкая через темный воздух,

Паровоз поет на виадуке.

Темный город убегает в горы,

Ночь шумит у танцевальной залы,

И солдаты, покидая город

Пьют густое пиво у вокзала.

Низко-низко, задевая души,

Лунный шар плывет над балаганом,

А с бульвара под орган тщедушный,

Машет карусель руками дамам.

И весна, бездонно розовея,

Улыбаясь, отступая в твердь,

Раскрывает темно-синий веер

С надписью отчетливою: смерть.

Особенность рецензии Иванова заключается в том, что она есть. Георгий Владимирович не любил писать хвалебные оды, делая исключения для заказных работ с фиксированной построчной оплатой. Он нечасто вообще кого-то печатно хвалил, предпочитая делать устные комплименты, которые можно было легко забыть, правда, иногда позволял себе расслабиться в письмах. Вот его письмо Игорю Чиннову от 22 октября 1950 года:

«Дорогой Игорь Владимирович, поздравляю Вас с очень большой удачей. Ваши стихи, собранные вместе, чрезвычайно выиграли. А Вы сами знаете, как это важно. Обычно получается наоборот… Короче говоря, прочтя “Монолог”, я убедился, что недостаточно ценил Вашу поэзию. Считаю, что Ваш сборник дает Вам большие “права” – в частности, право на надменность по отношению к “суду глупцов”. Я не читал, но слышал, что Вы удостоились уже кислой рецензии. Плюньте и не обращайте внимания. Теперь Вы автор книги такого “класса”, какие появляются – и не только в эмиграции – очень нечасто. И которой, одной, достаточно, чтобы Ваше имя “осталось”. Поймите меня правильно. Мало ли что я хвалю по соображениям дружеским или житейским. Но то, что я пишу сейчас, я действительно думаю. При первой возможности постараюсь подтвердить в печати это мое мнение. Пока же всем и каждому буду говорить, что считаю Вашу книгу не только очаровательной, но и очень значительным явлением. Очень рад за Вас. И очень советую побольше писать – “по горячему следу” Вашей несомненной и большой удачи. Ваш всегда Георгий Иванов».

Забавно, что за два с половиной года до этого, в мае 1948 года Иванов выдал Чиннову следующую «расписку»:

«Обязуюсь при первой возможности написать о поэзии Игоря Чиннова, которую я очень ценю и люблю, так сериозно и уважительно, как она того заслуживает. Георгий Иванов. Париж, май 1948».

Вернемся к рецензии на Поплавского. Начинается она с того, что Иванов вспоминает случаи, когда маститые и признанные авторы неожиданно «очаровывались» тем или иным внезапно популярным сочинителем:

«Перечитывая теперь стихи Бальмонта или, скажем, Сергея Городецкого, те самые стихи, появление которых вызвало в свое время столько восторгов и создало этим поэтам славу, – искренне недоумеваешь, что в них нашли люди, ими восхищавшиеся, люди, о которых мы знаем, что они и любили поэзию и понимали ее. Они же “открыли” и Блока, и Анненского, и Сологуба. В свою очередь, через двадцать лет над нашими оценками будут так же недоумевать. Это вполне естественно. Современников поражает в поэзии прежде всего элемент “новизны”, и поскольку новизна эта (хотя бы чисто внешняя, даже просто мнимая) соединена с литературной талантливостью, действие ее на тех, кому впервые приходится с ней столкнуться, – почти всегда неотразимо. Уже на моей памяти Сологуб был совершенно очарован “поэзами” Северянина, носился с ними, называл их гениальными, писал в предисловии к ним: “Люблю грозу в начале мая – люблю стихи Игоря Северянина”, хотя, казалось бы, ничто не могло быть более чуждо такому утонченному мастеру и такому глубокому человеку, как Сологуб, чем разные “вонзите штопор в упругость пробки”, столь же даровитые “физически”, сколь лишенные и отдающего себе отчета мастерства, и человеческого содержания, и глубины, даже глубины пошлости (есть и такая)».

Думаю, читатель, уже знакомый со стратегическими приемами Георгия Иванова, рискнет предположить, что имя Северянина всплыло здесь не случайно. И он будет прав. В пятом номере «Чисел» была напечатана подборка Игоря Северянина. И в ней присутствовало упоминание о Сологубе: