Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Ты совсем не похожа на женщин других:

У тебя в меру длинные платья,

У тебя выразительный, сдержанный смех

И выскальзыванье из объятья.

Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей

И волос не стрижешь в жертву моде.

Для тебя есть Смирнов, но и есть соловей,

Кто его заменяет в природе.

Ты способна и в сахаре выискать «соль»,

Фразу – в только намекнутом слове…

Ты в Ахматовой ценишь бессменную боль,

Стилистический шарм в Гумилеве.

Для тебя, для гурманки стиха, острота

Сологубовского триолета,

И, что Блока не поцеловала в уста,

Ты шестое печалишься лето.

А в глазах оздоравливающих твоих —

Ветер с моря и поле ржаное.

Ты совсем не похожа на женщин других,

Почему мне и стала женою.

Можно сказать, что любитель катания по тихим эстонским озерам явно подставился. В стихотворении много «сильных моментов». Наверняка от гумилевского «стилистического шарма» Иванова просто передергивало. Ненамного лучше для него и ахматовская «бессменная боль».

Пнув Северянина и указав на опасную прелесть «новизны» Поплавского, Иванов заявляет, что стихи, безусловно, содержат эту самую «прелесть»:

«“Люблю грозу в начале мая – люблю стихи Бориса Поплавского!” – невольно хочется повторить, и для того, чтобы постараться проверить это слепое ощущение “любви”, надо сделать усилие над собой: очарование стихов Поплавского – очень сильное очарование.

Конечно, и их очарование прежде всего – очарование новизны. К чести Поплавского (и тех, кого его стихи привлекают), новизна эта меньше всего заключается в блеске каких-нибудь новых приемов, либо изобретенных в поту и потугах (как у футуристов, имажинистов, нынешнего Сельвинского), или созданных детски-непосредственно, вдохновенно, в своем роде действительно “гениально”, как у того же Северянина, но – все равно – “приемов”, и этим все сказано. Если из поэтического опыта последней четверти века можно сделать полезный вывод, то вывод этот, конечно, тот, что все внешние “достижения” и “завоевания” есть нелепость и вздор».

Может показаться, сейчас Иванов скажет нечто кисло-сладкое по поводу книги, снисходительно указав на неплохие места и посетовав на слабый интерес эмигрантской публики к поэзии. Но неожиданно для читателя автор начинает размышлять о серьезных вещах, нечасто мы такое встречаем в его критических выступлениях:

«Настоящая новизна стихов Поплавского заключается совсем не в той “новизне” (довольно, кстати, невысокого свойства), которая есть и в его стихах и которой, очень возможно, сам поэт и придает значение, хотя совершенно напрасно. Ни то, что показано в стихах Поплавского, ни то, как показано, не заслуживало бы и десятой доли внимания, которого они заслуживают, если бы в этих стихах почти ежесекундно не случалось – необъяснимо и очевидно – действительное чудо поэтической “вспышки”, удара, потрясения, того, что неопределенно называется frisson inconnu, чего-то и впрямь схожего с майской грозой и чего, столкнувшись с ним, нельзя безотчетно не полюбить. Во “Флагах” Поплавского frisson inconnu ощущается от каждой строчки, и, я думаю, надо быть совершенно невосприимчивым к поэзии, чтобы, едва перелистав книгу Поплавского, тотчас же, неотразимо, это не почувствовать

Но в чем же это очарование и, главное, в чем его ценность для нас? Есть ли это “гроза в начале мая”, все та же, что когда-то у Северянина или Бальмонта, так же, как гроза, мгновенно радующая и так же бесследно растворяющаяся в мире, часть внешней прелести которого она составляет, не меняя и не “устраивая” в нем ничего, даже не покушаясь на это? Или же это очарование поэзии, в ее ином, вечном смысле? Вопрос легко поставить – ответить на него почти невозможно иначе, как спрашивая лишь у своей “поэтической совести” и полагаясь только на нее. По совести отвечаю. Да – в грязном, хаотическом, загроможденном, отравленном всяческими декадентствами, бесконечно путаном, аморфном состоянии стихи Поплавского есть проявление именно того, что единственно достойно называться поэзией, в неунизительном для человека смысле. Не “гроза”, и не “лунная ночь”, и не ребячески-дикарско-животное их преломление (степень физической талантливости ничего не меняет), а нечто свойственное человеку и только человеку, нечто, при всей своей “бессознательности” и “безволии”, проистекающее прямо (исключительно) от крайнего и высшего напряжения сознания и воли (“бессознательное” уже “вторично”), – на границе бессмертия – как бы крайняя точка прямой, на противоположном конце которой сосредоточено все “первичное”, в том числе и всяческие “грозы” – внешняя прелесть жизни, переходящая в смерть, вернее, в тлен».

Иванов не боится пафоса; его размышления относятся не только к стихам Поплавского, и даже не к поэзии как таковой. Он воспроизводит собственное представление о том, что такое та самая «крайняя точка», обращающая «грозы» и «тлен» в вечность.

Как я уже отмечал, Иванов не любил наставничества, предпочитая наблюдать за молодыми эмигрантскими дарованиями со стороны. Поплавский – исключение. Говоря современным языком, Иванов продвигал автора «Флагов». Вот его рецензия на 35-й выпуск «Современных записок», напечатанная 31 мая 1928 года в «Последних новостях». Поэтический раздел журнала явно проигрывает другим разделам издания. Иванов сравнивает его с «умеренно-либеральными» поэтическими страницами дореволюционной «Русской мысли». Подобный комплимент предполагает самые печальные последствия для молодых авторов:

«Наиболее же “обещающая” молодежь вынуждена печататься в мало кем читаемой пражской “Воле России”, играющей, как это ни дико звучит, Роль “Аполлона” для эмигрантской поэзии. Так, совсем недавно “Воля России” “открыла” талантливейшего Б. Поплавского. Из ряда прелестных стихотворений этого поэта, там помещенных, конечно, ни одно не могло бы быть напечатано на страницах “Современных записок”: они для этого слишком талантливы и своеобразны».

У рецензии есть продолжение. В письме Гиппиус от 29 ноября 1928 года Адамович не без удивления пишет по поводу нетипичной для Иванова активности:

«Жорж Ив<анов> пробовал устроить стихи Поплавского в С<овременные> Записки, но, кажется, тщетно».

Георгий Владимирович не отступает, и в 38-й книге «Современных записок» (март 1929 года) печатаются три стихотворения молодого поэта. Следующая публикация – в 39-м номере. Третья – в 40-м. Всего в «Современных записках» насчитывается десять публикаций Поплавского. Впечатляюще. Последняя вышла за несколько месяцев до смерти поэта, в 58-м номере. Во время подготовки между редакторами «Записок» завязалась полемика, связанная с подбором материала. Поплавский здесь не при чем. Камнем преткновения оказались стихи жены Иванова. В отношении Одоевцевой разговор велся не об эстетике. Бывших эсеров смущал моральный облик Ирины Владимировны. Он вызывал сомнения. Со своеобразной адвокатской речью выступил Михаил Цетлин – глава поэтического раздела «Современных записок»:

«Художественная моя совесть молчала бы, если Вы признали их плохими. Но я одобрил их и буду