Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

слишком большой и громоздкой, чтобы органично вписаться в Европу как одна из многих этнических общностей. Через года Бунин получает Нобелевскую премию. Понятно, что “после” не всегда означает “вследствие”. Но по законам эстетики хочется думать, что восхождение на гильотину не было полностью бессмысленным, и может быть, своей головой в полном смысле слова, кубанский казак Павел Горгулов отплатил нобелевскую премию Бунина».

Ее получение пришлось не на самое лучшее время. Мрачную и зловещую тень отбрасывал приход нацистов к власти в Германии. Да и выбор Нобелевского комитета также вызывает вопросы. Бунин получил высокую награду не за какие-то известные западному читателю книги, а как представитель некого сообщества, которому вроде бы что-то когда-то обещали. В глазах жюри Иван Алексеевич соответствовал некоторым общим смазанным представлениям о том, каким должен быть классический русский писатель. Пишет о природе и деревне – главные темы для русской литературы. Отметился в поэзии. Перевел Лонгфелло. Поставлена галочка в пункте «широта диапазона творческих поисков». Является противником большевистского режима, но не требует немедленной атаки на порт Мурманска или бомбежки нефтяных полей в Баку. Премию Бунину дали, чтобы тут же забыть и о нем, и о русской эмиграции как таковой. Как я уже сказал, тучи над Европой сгущались, и тут уже было не до интересов каких-то выходцев из страны, которой «не существовало уже полтора десятка лет». Атмосферу празднования «общей победы» отравляло подспудное ощущение, что премия – выходное пособие, с выдачей которого прекращаются всякие отношения с его получателем. Запись из дневника С. Владиславлева от февраля 1934 года:

«Читая статьи о Бунине и его творчестве, в связи с его успехом, я особенно ярко почувствовал, что все в нас, старых эмигрантах, наша манера воспринимать жизненные впечатления и выражать свои чувства, все это устарело, все это принадлежит истории.

Ведь Бунин – человек нашей эпохи, условия его воспитания, обстановка жизни в молодости, почти те же, что и у меня. Неприятно чувствовать себя живым анахронизмом, но приходится с этим мириться».

О том, как воспринял присуждение премии сам писатель, нам известно по его воспоминаниям. Итак, 9 ноября, 1933 года:

«Такие дни никогда не располагают меня к работе. Все же, как всегда, я с утра за письменным столом. Сажусь за него и после завтрака. Но, поглядев в окно и видя, что собирается дождь, чувствую: нет, не могу. Нынче в синема дневное представление – пойду в синема.

Спускаясь с горы, на которой стоит “Бельведер”, в город, гляжу на далекие Канны, на чуть видное в такие дни море, на туманные хребты Эстереля и ловлю себя на мысли:

– Может быть, как раз сейчас, где-то там, на другом краю Европы, решается и моя судьба…

В синема я однако опять забываю о Стокгольме.

Когда, после антракта, начинается какая-то веселая глупость под названием “Бэби”, смотрю на экран с особенным интересом: играет хорошенькая Киса Куприна, дочь Александра Ивановича. Но вот в темноте возле меня какой-то осторожный шум, потом свет ручного фонарика и кто-то трогает меня за плечо и торжественно взволнованно говорит вполголоса:

– Телефон из Стокгольма…

И сразу обрывается вся моя прежняя жизнь. Домой я иду довольно быстро, но не испытывая ничего, кроме сожаления, что не удалось досмотреть, как будет играть Киса дальше, и какого-то безразличного недоверия к тому, что мне сообщили».

После объявления имени лауреата русская общественность на мгновение замерла, а затем все закипело. Многие ринулись в салон на rue Colonel-Bonnet, 11-bis. Все ждали, как отреагирует Мережковский. И Дмитрий Сергеевич не подвел:

«Мне премии не присудили, мир забыл Христа…»

Сразу нашлись охотники помочь Буниным с умом и толком распорядиться премиальными деньгами. Вере Николаевне добрые люди немудряще предлагали купить шубу из таинственного скунса. Ивану Алексеевичу делались куда более серьезные, со смыслом и значением, предложения. Таинственный незнакомец по телефону требовал «маленький задаточек» – пять тысяч франков на приобретение уникальной реликвии – топорика Петра I. При всей бесшабашности «заманухи» здесь присутствовал свой, пусть и «топорный», психологизм. Подобно первому русскому императору, Иван Алексеевич своей премией, как казалось тогда, «прорубил» окно для русской общины. Полагаю, что на какое-то мгновение Бунин должен был почувствовать искушение попробовать сбить цену «задаточка» до трех тысяч франков. К сожалению, большинство обращавшихся не прибегали к каким-то уловкам и просто называли необходимую им сумму.

Особенно неприятной была реакция на триумф русской эмиграции в советской прессе. Там избрали тактику осмеивания. К сожалению, многие из проговариваемых вещей имели прямое отношение к действительности. Я уже цитировал фельетон Ильфа и Петрова «Россия-Го». Есть в нем несколько абзацев и о Нобелевской премии Бунина:

«Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь – двенадцать незамужних дочерей…

И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась.

Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина».

Авторы издевательски пересказывают нобелевские тексты Андрея Седых. Последний, каким-то странным для всех образом, включая самого Бунина и его близких, оказался пресс-секретарем лауреата. Репортажи Седых на первой полосе печатали «Последние новости». Советские писатели внимательно их прочитали и пересказали в нужном ключе:

«Международный вагон, в котором они ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства. Подробно перечислялось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, который лауреат отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков! По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона.

И снова – что ели, какие ощущения при этом испытывали, где ели даром и где приходилось платить, и как лауреат, уплатив где-то за сандвичи, съеденные при деятельном участии специального корреспондента “Последних новостей”, печально воскликнул: “Жизнь хороша, но очень дорога!”

Но вот событие кончилось, догорели огни, облетела чековая книжка, начались провинциальные парижские будни».

Присуждение премии породило настоящую волну бунинофобии внутри самой эмиграции. Самый яркий пример – реакция другого Ивана русской литературы – прозаика и публициста Ивана Федоровича Наживина, которого можно назвать председателем общества обиженных Буниным. Об его открытии торжественно объявила Тэффи. По своему характеру Наживин идеально соответствовал почетной