Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Мальчик плачет. Солнце смотрит с высей

И прекрасно видимо ему:

На корабль голубые крысы

Принесли из Африки чуму.

Умерли матросы в белом морге,

Пар уснул в коробочке стальной,

И столкнулся пароходик в море

С ледяною синею стеной.

А на башне размышляет ангел,

Неподвижно бел в плетеном кресле.

Знает он, что капитан из Англии

Не вернется никогда к невесте.

Что навек покинув наше лето,

Корабли ушли в миры заката,

Где грустят о севере атлеты,

Моряки в фуфайках полосатых.

Юнга тянет, улыбаясь, жребий,

Тот же самый, что и твой, мой Друг.

Капитан, где Геспериды? – В небе.

Снова север, далее на юг.

Музыка поет в курзале белом.

Со звездой на шляпе в ресторан

Ты вошла, мой друг, грустить без дела

О последней из далеких стран,

Где уснул погибший пароходик

И куда цветы несет река.

И моя душа смеясь, уходит

По песку в костюме моряка.

В поздней переписке Иванова имя Поплавского встречается очень редко. Можно предположить, что поэт в силу своего эгоизма попросту забыл о нем. Но есть и другое предположение. Слишком болезненным ударом для Иванова оказался уход Бориса Поплавского. Слишком много надежд он связывал с ним, чтобы вновь переживать то, что перечеркнуло все надежды, какими бы иллюзорными они ни были с самого начала.

Глава 9

Нобелевская премия, или Предчувствие евгеньевой матери

Напомню, что антибунинский текст «В. И. Талина» появился на страницах «Чисел» в период драматического ожидания решения Нобелевского комитета. Все знали ответ на вопрос «где». Никто не знал «когда» и «кто». Выбор колебался между духовидцем Мережковским и реакционером Буниным. Можно считать, что в одном из предварительных раундов редакция «Чисел» сыграла на стороне Дмитрия Сергеевича. До 1933 года оставалось еще три года. Нужно сказать, что Иванов не присягал Мережковским на верность. Свидетельством тому – статья в № 1 «Сегодня» за 1933 год с хорошо продающим названием «Русский писатель снова не получил Нобелевской премии». Следуя неписаным заветам желтой прессы, Иванов рассказывает в ней о том, чего не случилось:

«Вопрос о том, почему шведское жюри так упорно в течение 30 лет игнорирует существование русской литературы, и прежде не раз с недоумением обсуждался.

Никакого разумного объяснения, кроме врожденного безвкусия шведских академиков, никому подыскать не удалось. Передавалось, правда, что ввиду извечной неблагонадежности русских писателей в глазах правительства (сначала царского, теперь большевистского) шведы будто бы избегают давать им премию по соображениям “такта”. Но предположение это бросает на нобелевское жюри тень такой “приспособляемости”, которую невозможно заподозрить в свободной организации, как-никак европейской и как-никак литературной».

В финале автор выражает «сдержанный оптимизм»:

«Впрочем, еще не все потеряно. В будущем году, быть может, нобелевское жюри соберется с духом и присудит премию… Максиму Горькому. И русской литературе будет брошена кость, и деньги пойдут к деньгам, и со стороны Москвы, наверняка, не последует возражений».

В тексте отсутствуют упоминания Бунина или Мережковского. Речь идет о «русском писателе вообще». Для эмиграции Нобелевская премия была последним шансом обратить на себя внимание. В итоге скандинавские академики сумели выйти из тени, преодолев непонятно как приобретенное монархическое или коммунистическое недоверие к русским писателям.

Нужно сказать, что непростой выбор ускорился событием внешне совсем не литературного свойства. Русским на какое-то время удалось вернуть к себе внимание мировой публики. Для этого они убили президента Франции Поля Думера. Преступление совершил Павел Горгулов – кубанский казак по происхождению, врач по специальности и, естественно, поэт по призванию. В Париж Горгулов приехал незадолго до убийства, но успел завести знакомства в литературной среде. Василий Яновский так описывал свои встречи с будущей знаменитостью:

«В эту ночь Поплавский, Горгулов и я долго бродили по Тюильери. В Париже была такая черточка – немедленно завоевать нового человека! Особенно старался всегда Борис.

Горгулов окончил медицинский факультет в Праге – он был несколько старше нас – и, естественно, старался получить у меня ценную информацию относительно практики для иностранцев, госпиталей и экзаменов. В собственном литературном призвании он не сомневался, а наши заслуги игнорировал.

Некоторые его вопросы, впрочем, сбивали меня с толку.

– Кто здесь делает аборты? Какие у вас девочки? Почему сегодня хорошеньких не было».

Перебравшийся из провинциальной Праги начинающий поэт быстро осознал, что и русский Париж находится на обочине мира. Стихи уже не взрывают сознание, и «хорошенькие девочки» предназначены другим. Убийство Думера произошло 6 мая 1932 года на книжной ярмарке. Туда Горгулов отправился под именем французского писателя Поля Бреда. Состоявшийся после преступления судебный процесс более запутал, чем сумел дать ответ на главный вопрос: для чего Павел Горгулов убил главу французского государства? Скорее всего, этого не понимал и сам подсудимый. Перед нами пример чистого акционизма, действия ради самого действия, порожденного полной дезориентацией в пространстве и времени. В какой-то степени дикий поступок «Поля Бреда» отражал умонастроение русской эмиграции, желавшей отомстить равнодушному миру, честно безразличному к чужой катастрофе. И все же в этой истории был элемент абсурдизма: Франция оказалась к русским гораздо приветливей других стран.

«Французы – мирный и очень дружелюбный народ. А их деликатное обхождение, вошедшее давно в плоть и кровь, невольно располагает вас к ним, – писал именитый эмигрант, митрополит Вениамин Федченков. – Вы, живя среди них, совершенно не чувствуете себя чужими. Неслучайно один из студентов нашего института[5] нарисовал карикатуру на товарища такого рода: едет трамвай, а наш студент снимает сапоги, грязные чулки и развешивает на петли вагона, за которые принято держаться стоящим, разваливается на скамейке заснуть. А внизу надписал: “Чего же стесняться в своем отечестве”. Да, Франция была для нас почти отечеством».

Отзывы эмигрантов первой волны о том же Берлине окрашены по-иному. «Прохожие, – и это не раз случалось со мной, – услышав русскую речь, оборачивались и яростно кричали: – В Германии извольте говорить по-немецки!» – вспоминал писательский сын Вадим Андреев. А Илью Эренбурга в берлинском трамвае обозвали «польской собакой». Кстати, о Польше: о преследовании там русских эмигрантов иногда писали даже далекие от сочувствия им советские журналы. Но жертвой несокрушимой русской логики стал именно глава Франции.

Казнь Горгулова состоялась 14 сентября того же года. Тот же Федченков вспоминает:

«Горгулов был такого огромного роста, что его гроб не вошел в катафалк – задняя дверца была приотворена и завязана веревкой. Подобно Горгулову русская эмиграция оказалась