Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

в очень неловком положении. Объяснять, что я не провел их в редакции?? Мне не поверят! Может быть, это “декадентские” воспоминания, но это во мне живо, как живы во мне и в Вас иные “социалистические воспоминания”, как ни далек я, да и Вы тоже, от нынешнего социализма. Во мне крепко живет убеждение, что поэзия и мораль “две вещи несовместимые” и что иные “святые” поэзии были людьми дурными: одного (Виллона) повесили за дурные дела и был он вором и сутенером, Байрон – кровосмесителем, Тредиаковский – придворным шутом, Лермонтов – бретером, Некрасов – едва ли не шулером. Правда, тут дело идет о поэте миниатюрном, но и пороки миниатюрные, да и то не сплетни ли??

Журналу от напечатания Одоевцевой никакого ущерба не будет. Кто заметит ее?»

Цетлин знал, на что надавить. Но тут же защитник «поэтессы с миниатюрными пороками» противоречит себе, указывая на случай, когда ему явно не все равно:

«В одном случае (стихах Поплавского) я, помню, сказал себе: если они не пройдут – я буду в трудном положении и художественная моя “совесть” будет очень оскорблена. М. б., в таком случае мне следовало бы “подать в отставку”, как должен сделать спец, которому в его специальности “не доверяют”».

На выход «Флагов» откликнулся не только Иванов. В 46-м номере «Современных записок» книгу Поплавского отрецензировал все тот же Цетлин:

«Стихи Поплавского нравятся не всем. И не все в упреках, делаемых ему, необоснованно. И все же талантливость его не возбуждает сомнений. Вероятно, это самое большое поэтическое дарование, появившееся за последние годы. В нем есть то, не подающееся определению нечто, доля того радия, который мы называем поэзией».

Далее Цетлин переходит к «ошибкам и замечаниям»: неправильным ударениям, пристрастию поэта к многостопным размерам, неверному употреблению слов. Но главное уже прозвучало. Последние строки рецензии оказались пророческими:

«Поплавский вызывает опасения и надежды. Но заложены в нем большие поэтические возможности».

Обычно мы запоминаем именно мрачные прогнозы, имеющие неприятную особенность сбываться.

Для Иванова тот номер «Современных записок» был особым. Помимо рецензии на «Флаги» в нем вышел обзор еще одной книги. Константин Мочульский откликнулся на «Розы» самого Иванова. Рецензию известного специалиста по русской литературе XIX века трудно назвать мастерской. Она перегружена цитатами и общими рассуждениями. Но в тексте присутствует одно важное для поэта утверждение:

«Никому еще не удавалось “доказать” поэзию. Поэтому критику остается только выражать “немотивированные мнения”. И вот одно из них: до “Роз” Г. Иванов был тонким мастером, изысканным стихотворцем, писавшим “прелестные”, “очаровательные” стихи. В “Розах” он стал поэтом. И это “стал” – совсем не завершение прошлого, не предел какого-то развития, а просто – новый факт».

Соглашусь с этим ничем не обоснованным, «немотивированным мнением».

Книга Иванова, как ни странно, более неожиданна по сравнению с «Флагами» Поплавского. Хотя бы потому, что никто особо ничего не ждал от нее. В общем-то, все знали, чего ждать от Иванова. Казалось, что, как и Адамович, он уходит из поэзии и с переменным успехом ищет себя в критике и публицистике. Кроме того, Иванов изобрел свой личный жанр – псевдомемуары, который после «Петербургских зим» прочно прописался в русской литературе.

Странно на первый взгляд, что «завистливо-мстительный» Иванов, любивший придираться по поводу и без повода, не взревновал к очевидному успеху Поплавского. Одно дело – протежировать неизвестному молодому таланту. Иное – видеть, что журналы и читатели откликнулись с энтузиазмом на твои призывы и рекомендации. С чем связна подобная мягкость Георгия Владимировича? Ответ прост. Он видел в Поплавском вариант спасения для эмигрантской литературы. Время поставило ее перед выбором: консервация, следование «заветам», медитативное смотрение в рот старшему поколению – хранителям тех самых «заветов» – или уход в иноязычную среду, отказ от статуса русского писателя с использованием опыта жизни в новой авторской практике. В конечном счете, так сделал Набоков. Случай Поплавского предполагал третий путь – освоение новой среды, но не растворение в ней, не использование чужого опыта для умножения собственного. Он с азартом изучал французскую культуру, но не испытывал перед ней благоговения. Его известная шутка о том, что Париж – хороший город, но в нем слишком много французов, несколько больше, чем jeu de mots[4]. Опыты Поплавского в прозе доказывают плодотворность такой методологии. Андрей Седых, оставшийся в русской литературе «сбоку», в качестве секретаря Бунина во время нобелевского турне, вспоминал в мемуарах:

«В столовку приходил и Борис Поплавский. Он был в дождевике, под которым виднелась несвежая рубаха или рваный свитер. Днем и ночью он носил темные очки, писал великолепные и неуклюжие стихи, но нам казалось, что Поплавский стеснялся своей поэзии, как чего-то недостойного. Зато о спорте он говорил много и горячо, – любил показывать свои бицепсы и над кроватью его висела пара боксерских перчаток.

Жил он больше по ночам, а днем лежал в своей комнате на кровати, лицом к стене. Когда я приходил и спрашивал, почему он валяется без дела, Борис в стенку отвечал:

– Не мешай. Я – молюсь!

Признаюсь, – в Поплавском было много порочного и отталкивающего, – его физическая неопрятность и привычка придумывать несуществующие вещи».

В этом «лежании лицом к стенке» Поплавский похож на Иванова. Разница во внешнем виде. Иванов любил хорошо одеться, ценил дорогие костюмы. Хотя Василий Яновский вспоминал:

«Трудно сообразить, в чем заключался шарм этого демонического существа, похожего на карикатуру старомодного призрака… Худое, синее или серое лицо утопленника с мертвыми раскрытыми глазами, горбатый нос, отвисшая красная нижняя губа. Подчеркнуто подобранный, сухой, побритый, с неизменным стеком, котелком и мундштуком для папиросы».

Но не все видели Иванова таким. Из книги Владимира Варшавского «Незамеченное поколение»:

«Когда Георгий Иванов в котелке и в английском пальто входил в “Селект”, с ним входила, казалось, вся слава блоковского Петербурга, он вынес ее за границу, как когда-то Эней вынес на плечах из горящей Трои своего отца».

Смерть Поплавского – случайная гибель или намеренный акт суицида – поставила крест на возможности перемен. Другого Поплавского у русской эмиграции не оказалось. Не было и времени, чтобы второй раз пройти путь освоения и сохранения. Если вспомнить метафору, предложенную в предисловии книги, то Поплавский выбрал собственный маршрут плавания и отправился в одиночное путешествие. Впрочем, как всякий настоящий поэт, он рассказал об этом сам:

Мальчик смотрит, белый пароходик

Уплывает вдоль по горизонту,

Несмотря на ясную погоду,

Раскрывая дыма черный зонтик.

Мальчик думает: а я остался,

Снова не увижу дальних стран.

Почему меня не догадался

Взять с собою