Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

у русского писателя иных тем, кроме России, кроме благородной и благодарной и обязующей нас памяти и сердца! У нас же (у Вас) в “Числах” не находил я за ряд лет ни единой русской страницы, за исключением повести и рассказов небезызвестного мне литературного Донкихота (все о ней, да о ней) А. П. Бурова, блуждающего, с запекшимися от жажды губами, с расщепленным посохом, в зарубежной Сахаре… Все остальное в “Числах” весьма, быть может, оригинально, иногда даже талантливо, но и… интернационально, плетутся же все в хвосте европейских выдумщиков, литературных… кокте[й]лей, и – ничего от идеи, ничего от русской муки, без горя, без трепетного социального нерва, не от избытка, не от сердца, – значит, полное отсутствие действенной чести, – и все в “Числах” из головы, лишенной памяти!..»

Тоскующий русский Дон-Кихот находит своих «великанов»:

«И претит еще душе моей тот особый, самодовольный, разудалый дух “Коллектива”, обычно свойственный разрумяненным деревенским парням на “вечерницях”…

И тягостно также наблюдать какую-то колхозную (с Монпарнасса?) штамповку писательских “репутаций”…

И, наряду с этим, создаются для некоторых… колхозных ударников искусственные, рождественски размалеванные, дутые, палками протыканные, тоже репутации, обладающие, однако, свойством, подобно снеговым бабкам, – рухнуть, рассыпаться, – стоит только чистому, бесхитростному ребенку прикоснуться к ним…»

Угнетает Александра Павловича мысль о том, что уход «Чисел» лишит читателей немалого запаса настоящей русской литературы:

«Пробовал я, правда, раза два всего, “войти”, приобщиться, но каждый раз чувствовал я себя в положении… лакмусовой бумажки. Не по мне все эти литературно-человеческие, зарубежно-русские окисления… А посему одиннадцатая книга “Чисел” будет уже… блистать моим отсутствием, хотя и располагаю большой повестью, одним романом и одним рассказом, над которыми я работал около 27 месяцев! Но все это, увы, опять о ней, все о России… Потому что нет более глубоких, неисчерпаемых полезных ископаемых для русского писателя».

Писатель искренне сожалеет о своей доверчивости, хотя напрямую никого не обвиняет:

«Ряд лет широко и абсолютно бескорыстно, ни во что не вмешиваясь, финансировал я “Числа” и – добросовестно заблуждался».

В финале Буров выражает твердую уверенность в светлом будущем «Чисел» и заверяет главного редактора в своем личном уважении:

«“Числа” же и без меня не умрут: вечера, балы, бридж, “меценатство”…

Вам же лично, Николай Авдеич, желаю я всяких благ и успехов.

Неизменно любящий и уважающий Вас…

Р. Б. Во избежание кривотолков, – событие же не Бог весть какое важное, – предложил бы Вам разъяснить кому следует мои принципиальные, чисто литературные, причины моего ухода».

Следует признать, что в сложившейся ситуации Буров поначалу выбрал единственно правильную позицию. Он не скатился к унылому бухгалтерскому подсчету своих вложений в журнал, не стал предъявлять Оцупу личных претензий. Путано и невнятно Буров говорит исключительно о литературе, пытается объясниться, апеллируя к высшим началам. Даже привычное фанфаронство и самореклама выглядят здесь почти уместно. Однако внутреннее напряжение требовало иного «буровского» выхода. Случай представился через неполные три недели. К этому времени слухи о прекращении финансирования «Чисел» превратились в реальность, которая стремительно обросла комментариями, сплетнями и обсуждениями. Над Буровым, несомненно, потешались. Его обида желала сатисфакции. Необходим был личный враг, и выбор пал на Георгия Иванова. Не без основания Александр Павлович считал последнего главным интриганом и насмешником. Предыдущие жертвы злоязычного Георгия Владимировича: Сирин, Ходасевич, Бунин. В первый (и последний) раз Буров по праву попал в такую недурную компанию. Но в отличие от своих товарищей по несчастью он решил ответить не словом, а делом. Обидчик должен пострадать публично и даже физически.

Конфликт вылился в сцену, изложенную Буровым в сочинении, который можно назвать памфлетом. Текст, напечатанный тиражом в девятьсот экземпляров, произошедшее описывает многословно и непонятно:

«Всем… Всем… Всем…

Циркулярно и – не секретно

25 февраля с.г., в 11 час. 55 минут утра, в отличной зале бюро путешествий “Кук’а”, что против Grande Opera, один господин, именующий себя поэтом, Георгий Иванов, за неоднократно проявленное им трусливо-провокационное озорство (за спиной, мол, безопасно) и – за грубый тон в этот самый вышеозначенный день и час, получил от меня, волею Божьей, в присутствии живых еще свидетелей, два раза, слева направо и справа налево, два внушительных удара по лицу, отчего и шляпа его как-то боком и так жалостливо покатилась по полу. А сам он, этот “муж”, только благодаря вмешательству шикарной публики и свидетелей, счастливо избежал еще и “кнокэутвоя”. Дама* одна подхватила его, несчастного, и потащила его вон из зала на улицу. Я оставался еще минут 20 ожидать… городового и – протокола».

К примечанию «Дама» Буров пишет: «Неопределенного возраста, с волосиками-кудельками, “под блондинку”».

Скорее всего, под описание «дамы» подходит Ирина Одоевцева, имя которой джентльмен Буров не стал называть, исходя из высоких моральных соображений. Кроме того, отмечу, что начитанный Буров бессознательно воспроизводит известную в русской литературе сцену с пятаком, который, как помним, «звенел» и «подпрыгивал». «Художественно-литературным приемом» Буров воспользовался достаточно умело, оживляя сцену динамическим, зримым образом катящейся по полу шляпы Иванова. Вернемся, однако, к тексту «воззвания»:

«Напрасны были эти ожидания, мои – и свидетелей. Это вполне жалкое и – исторически точное – происшествие, как сказано выше, имело место 25 февраля сего 1935 г.

Не получая “вызова”, я лишь 1-го марта отправился в дорогу и, завтракая в салон-вагоне, не без горечи размышлял:

“Боже, зачем меня поставил Ты царем”!..

Зачем именно меня, тишайшего, выбрал Ты в наставники к… Ивановым? И дальше думал я в моем купэ: буде он, ге Иванов, не струсит и секундантов своих все же пошлет, приму я вызов, но соглашусь я только на ВОЛЬНУЮ БОРЬБУ, и не “у опушки леса” (чести много), а только в центре Парижа, между Place de la Concorde и Etoile, – так как я, стыдно сознаться, ни пушки, ни берданки в руках моих еще не держал. Он же, ге Иванов, как природный трус, вообще всякого огня боится, – не боится он только храбро работать за спиной…

А потому только ВОЛЬНАЯ БОРЬБА для него и честь, и – реабилитация. Обо всем этом “историческом” позорище письменно, в тот же день, 25 февр. 1935 г., поставил я в известность знакомых писателей и журналистов, прося их побудить Иванова “постоять за себя”, не разгуливать с гордо поднятым челом и с горящими пощечинами на ланитах».

Автор корит себя за долготерпение, хотя Иванов «напрашивался» уже изрядное время:

«А дело, Мм. Гг., в том, что сей “муж” давно, уже месяцев 8, испытывал мое “непротивление злу”, мое ослиное терпение (на зарубежном наречии – “джентльменское”), а на “Чашке чаю” в редакции “Иллюстрированной России”, в присутствии Андрея Седых, вновь продемонстрировал