Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Мы снова ехали в поезде, в общем вагоне, тесно разместившись на полках, особенно на нижних, проезжали мимо полуразрушенных, а то и дотла уничтоженных селений и маленьких городов. Проехали город Клин, даже не город, а землянку-шалаш с прибитым к невысокому шесту деревянным щитом, на котором смолой или углем было написано «г. Клин» и желтенько светила одинокая лампочка. В Калинине нас высадили, и мы долго стояли, как бы прижавшись к уцелевшей от разбитого здания стене, она покачивалась, и всем нам казалось: вот-вот она покачается еще маленько и рухнет, и завалит нас, юных защитниц родины, которые еще и форму военную не поносили и никаких подвигов не совершили… Было раннее утро, улицы пустынны, немногие из домов казались жилыми, большинство с выбитыми окнами, с провалившимися крышами… Часто проходили туда-сюда военные машины, затем промаршировала откуда-то взявшаяся рота моряков и громко, разноголосо, но угрожающе запела:

«Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой!..» У меня мороз пошел по коже, и я тогда, хотя все еще отдаленно, но поняла, что близко война, фронт. Нас то соединяли, то разъединяли, то мы были в Вышнем Волочке, то в Бологом.

Обмундирование подбиралось тоже не просто, ведь были среди нас и толстые, и худые, и высокие, и низкорослые — все как в жизни. Сапоги мне достались самые маленькие — как объяснил старшина — 39 размера, вместо тридцать третьего! Нетрудно представить, как я в них себя чувствовала и что за вид был со стороны. Нас — не знаю, зачем и почему — очень часто заставляли заниматься строевой подготовкой, и с этим делом у меня было не просто плохо, а из рук вон, хотя я и старалась, как могла и умела. Какое-то время мы были одеты в брюки и гимнастерки, большинство портянки наматывать как следует не умели, но у меня все-таки был некоторый опыт, потому что в детстве нам папа плел лапоточки, легкие и мягкие и как бы по размеру, мы навертывали старенькие холщовые, бывшие посудные, значит, узенькие и недлинные полотенца, и ходили в этих обутках на покос и по ягоды. Но под большой размер сапог мне никаких казенных портянок не хватало, и я наматывала, что имелось и что хоть сколько-то помогало, вплоть до носовых платков, а после приноровилась: подрезала солдатскую нижнюю рубаху, разделила отрезанную полосу по боковым швам на две половины и пускала в ход. Но во время занятий строевой — когда: «Выше ногу, тверже шаг!» — на икрах обмотки не разматывались, зато носок сапога «гулял» туда-сюда — как хотел! Я слышала тут же команду: «Отставить!», но все повторялось, как я ни старалась: опять нога выше, а носок куда хотел, туда и вихлял. Я и наряды получала, и отдельно, «на людях», как говорится, меня подолгу гоняли, только толку все равно было мало, зато всем было весело, все смеялись, не проявляя никакого ко мне сочувствия, я терпела не только обиду, но и унижение. У меня ночами нестерпимо болели ноги, можжали, как сказал бы папа.

А уже в Коростене, куда была дислоцирована наша часть и где нам стали — так удивительно, трудно и поверить, но так было! — курящим выдавать легкий табак, а некурящие могли получать по две пачки галет. Я, никогда не курившая, стала копить табак, и за табак сапожник-еврей мне перешил сапоги, подогнал по размеру — из больших маленькие сделать легче, чем наоборот! Вот уж тогда я, как говорится, стала «гарцевать», еще не ведая беды иной, меня уже подкарауливавшей.

Нас по-прежнему часто заставляли «маршировать», то есть ходить строевым шагом. Условия в Коростене были лучше, нас расквартировали по пустующим домам, поскольку фронт был ближе, население, взяв необходимое, вместе со скотом уходило в укрытия, говорили — в леса. Мы расположились в просторной кухне. В дальнем углу настелили на пол соломы, старшина дал две палатки, чтоб накрыть ее вместо простыней. В летней избушке с провалившимся потолком взяли подушки, пообсушили на солнце, когда оно показывалось, там же взяли одеяло, стеженное из разноцветных клинышков, освободившись от работы, и если не бомбили, зажигали керосиновую лампу, висевшую над столом, и писали письма, упочинивались, тщательно осматривали нижнее белье, потому что насекомые, называемые вшами, хоть и меньше, чем в Затворце, но еще водились, и мы с ними боролись, как могли: снимали со стены лампу, устраивали ее на табуретке, снимали стекло и прожаривали швы, особенно у лифчиков. Сидим, бывало, среди ночи, как обнаженные махи. Окно занавешено — свет на улицу не проникает, и у каждой вокруг грудей розовые болезненно-зудящие ободки — вши накусали; таким же манером прожаривали и ворота гимнастерок.

Мы и письма писали при слабеньком свете лампы. Писали второпях, поскольку посыльный, проходя перед нашими домами, свистел, засунув два пальца в рот, что означало, что скоро и к нам зайдет, а ждать он не любит, встанет на пороге распахнутой в избу двери, сапогами упрется в притвор, а спиной навалится на косяк и все торопит: «Девки! Быстрея! Ждать не стану, уеду и тогда ваши предки сроду писем не дождутся!..» Закуривал, скучающим взглядом обводил помещение, двор, нас, и спустя короткое время снова: «Девки, пишите скорея! Ждать не стану! У меня еще дел этих его-го-го! И везде ждут!..»

И мы торопились, писали о главном, о том, о чем можно писать, — уж это-то мы знали точно! Но ведь написать — одно дело, но надо же еще, чтоб чернила высохли, иначе размажется — и всем колхозом не разобрать. Значит, сушили чернила тоже над коптилкой — от лампы свету мало, ярче нельзя, «рама» налетит тут как тут! Однажды я уж почти досушила свое письмо, да на беду затлел угол листа, почернел, а переписывать уж некогда. Так я и сложила письмо треугольничком — дело это привычное — и вместе с другими отдала ожидавшему почтальону.

Отправила и отправила, вроде и на душе полегчало, потому что знаю, как дома ждут весточек наших. И уж спустя много-много лет после войны, уже в Вологде, вдруг получаю письмо-приглашение из чусовской когда-то детской библиотеки, куда мы частенько ходили брать книжки почитать, а потом я писала сама письмо в родную библиотеку уже насчет того, чтоб нам присылали книги — библиотеку-передвижку — на нашу полевую почту, мол, для того, чтоб и политбеседы проводить, и почитать, когда бывает