Неразрывная цепь - Гюнтер Ф. Вендт

Атлантику единым куском — с семью членами экипажа внутри. Когда следователи заметили, что три аварийных дыхательных аппарата были включены вручную, стал очевиден леденящий факт. Хотя бы часть экипажа, а возможно, и все, оставались живы после разрушения орбитального аппарата. Есть все основания полагать, что они были живы и в сознании во время двух с половиной минут свободного падения до удара об океан. Ужасающее откровение — и то, о чём никто не желал думать.

Страна скорбела, НАСА лежало в руинах, программа шаттлов была остановлена. Были проведены масштабные кадровые перестановки. Каналы связи между штаб-квартирой НАСА и отдельными центрами — в Хьюстоне, Хантсвилле и острове Мерритт — были реорганизованы. Как следствие директив по исправлению ситуации, возник новый бумажный документооборот, ставший скорее обузой, чем подспорьем. Рабочий наряд, который прежде требовал двух подписей — подрядчика и представителя НАСА, — теперь должны были просмотреть и подписать до шести человек. Совещания, которые прежде проводил один специалист, теперь превратились в заседания комитетов. Люди стали уклоняться от решений, требовавших их личной подписи. Великая программа ЗСС — Защити Свою Спину — стартовала.

В моём маленьком мирке Том О'Мэлли вышел на пенсию из «Рокуэлла». Мне было приятно сознавать, что я его пережил. Думаю, его это изрядно бесило. Дик Бэгли тоже покинул компанию, и моим новым шефом стал Джон Трайб. Англичанин и замечательный инженер. Джон стал опорой инженерного контингента «Рокуэлла» в Космическом центре Кеннеди и, пожалуй, был наиболее знающим специалистом по орбитальным аппаратам на мысе. Именно к нему обращались инженеры НАСА, когда требовалось принять критически важные решения по орбитеру. Вместе с Горасом Ламбертом они разработали новые стандарты обращения с самовоспламеняющимся топливом. Джон был исключительно профессиональным и умным человеком. Работать под его руководством мне очень нравилось.

Я вошёл в состав Комиссии KSC по расследованию несчастных случаев и аварийных происшествий. С помощью своего коллеги от НАСА, Малколма Фуллера, мне удалось добиться ряда значимых изменений, которые, убеждён, помогли предотвратить многие будущие аварии и устранить разнообразные недостатки в оборудовании и объектах. Если мы встречали сопротивление со стороны других руководителей, Джон Трайб шёл в бой за нас.

В сентябре 1988 года шаттл триумфально вернулся к полётам. Когда СТС-26 ушёл от башни, внешне это выглядело как тот же корабль, что мы отправляли в космос прежде. Но сходство было лишь внешним. На самом деле на переработку и замену было потрачено свыше 2 миллиардов долларов. Было внесено более четырёхсот изменений. В частности, в одни только ТТРБ — более 150 модификаций. Стык, разрушившийся на «Челленджере», был полностью переконструирован: добавлено третье уплотнительное кольцо и значительно усилено соединение между секциями. Наступила эпоха новой космонавтики. Я прошёл через всё — от первых беспилотных экспериментов до великолепных лунных миссий. Я работал с шаттлом с первых испытательных полётов и стал очевидцем катастрофы, порождённой самонадеянностью и самоуспокоенностью. И я был здесь, когда новое НАСА восстало из пепла, триумфально возобновив полёты, — но это была уже другая программа, не та, которой я посвятил карьеру. Пришло время всерьёз задуматься о собственном выходе на пенсию. Оставался, однако, один последний проект, близкий моему сердцу, который я хотел довести до конца.

В начале программы шаттлов, пока «Рокуэлл» ещё был генеральным подрядчиком по обслуживанию, у нас произошла авария, унёсшая жизни двух наших техников. Оба вошли в кормовой отсек орбитального аппарата, стоявшего на стартовом столе. Этот отсек был заполнен стопроцентным азотом, чтобы исключить возможность возгорания в ходе заправочных операций. Из-за какого-то недоразумения в Центре управления запуском по системе громкоговорящей связи прозвучал сигнал «всё в порядке». Наши техники отреагировали — открыли люк отсека и вошли. Азотная атмосфера немедленно их оглушила, и они потеряли сознание. Через минуту-другую их не стало.

После катастрофы «Челленджера» было решено установить в Космическом центре Кеннеди памятник астронавтам, погибшим при исполнении служебного долга. Я обратился к председателю комиссии, курировавшей этот проект, с идеей. Нет ли возможности включить в мемориал имена семи техников? Это были люди, погибшие на протяжении лет при подготовке кораблей к полётам. Мне сообщили, что, поскольку они не являлись астронавтами, их имена включить нельзя. Мой вопрос — а разве их семьи горюют меньше, чем семьи погибших астронавтов? — так и остался без ответа. Последнее, что я слышал на эту тему: «Посмотрим, что можно сделать».

Не получив удовлетворительного ответа, я написал письмо директору центра, генералу Форресту Маккартни. Ответ пришёл через нашего руководителя базы в «Рокуэлле». Он сообщил, что директор Космического центра Кеннеди не поддерживает идею такого монумента и что мне следует оставить её. Намёк я понял.

В январе 1989 года я вышел на пенсию из «Рокуэлла» и покинул космическую программу. Но я не оставил своего стремления создать памятник погибшим техникам. На этот раз я начал письменную кампанию, обратившись ко многим друзьям и бывшим коллегам. Я просил их рассылать копии моего письма своим конгрессменам, звонить директору центра на мысе Канаверал и администратору НАСА в Вашингтоне — которым, к слову, стал мой старый друг Ричард Трули — по поводу монумента. Поддержка оказалась огромной, и я с радостью сознавал, что уволить меня теперь некому. Не прошло и недели, как позвонили из офиса Маккартни и из Службы по связям с общественностью с просьбой прекратить письма и звонки. Генерал Маккартни решил, что они, оказывается, вполне могут создать мемориал работникам, погибшим при исполнении долга в ходе наших великих космических приключений.

После этого события развернулись стремительно. Несколько месяцев спустя я с гордостью присутствовал на церемонии открытия нового монумента в Центре доктора Дебуса. Стоя в толпе, я не смог сдержать внутреннюю улыбку, когда генерал публично поблагодарил меня за то, что я сделал этот монумент реальностью. Мне так и хотелось ткнуть в него пальцем и крикнуть: «Попался!» Некоторые вещи не меняются никогда.

Эпилог — Куда пошёл Гюнтер

Даже выйдя на пенсию, я не был полностью оторван от жизни космического центра. Три раза в неделю я играл в теннис с людьми, которые всё ещё работали на мысе. Я следил за всеми слухами и новостями. Честно говоря, я чувствовал себя как океанский лайнер, пересекающий море: я двигался вперёд, но кильватерная волна продолжала бежать за мной. После тридцати лет, насквозь пропитанных ракетным выхлопом, я не считал себя по-настоящему отрезанным от программы.

Одним из главных удовольствий пенсии, которого я так ждал, была возможность объездить весь мир и увидеть его великие места. За годы работы я немало путешествовал. Побывал на