На изломе десятилетия - Алекс Русских

Столовая тоже не порадовала, обед уже прошел и в наличии был гороховый суп, макароны и котлеты. Тем и пообедали. Котлеты, кстати, оказались практически без мяса, сплошной хлеб, есть невозможно. Зато получилось набрать в пакет нарезанного хлеба, заплатив за каждый кусочек по две копейки.

Настроение сразу на низ пошло, мой дед говаривал «как потопаешь, так и полопаешь», ну так и как поешь, так и повеселишься. Впрочем, пока до села Исянгулово доехали, уже как-то разошлись. Забыл я, что Поволжье и Урал чуть ли не хуже всех в РСФСР снабжалось. Нет, оно и там были места, где более-менее в торговле было, но в основном в магазинах можно было шары катать, особенно подальше в глубинке. Народ все больше на подножном корме выживал или через работу снабжался. Не учел я местных реалий, что понятно, все же почти все лето в поле, а там какие магазины, питание через столовую, заготовка продуктов меня не касалось, ну, если не считать рыбалки.

Еще и не разгонишься, скорость приходится держать около сорока кэмэ, дорога откровенно сельская, в основном грунтовка, даже там, где асфальт, он изрядно побит, выбоин много. За Исягулово вообще участок оказался, где километров двадцать еле ползли, а в нескольких местах пришлось толкать машину и даже саперной лопаткой колею срезать, иначе бы на брюхо сели.

Кое-как на нормальную трассу вывернули уже недалеко от Оренбурга. Уже было ближе к вечеру, так что проехали город не задерживаясь, завернули уже после него на грунтовку, встав на берегу небольшого ручья. Я вытащил «Эверест», раскочегарил его и по-быстрому разогрел в котелке кашу с мясом. Мяса в ней, правда, практически не присутствовало, так, отдельные волокна. Пришлось пожертвовать банку тушенки.

Поели, женщины сполоснули посуду, и мы погрузились в машину. Сейчас до Бузулука двести пятьдесят километров ведет Вася, а там он на боковую, а я сяду за руль.

Под Бузулуком Вася меня растолкал. Пришлось мне вылезти из салона, чтобы умыться холодной водичкой из канистры, закрепленной на верхнем багажнике. Солнце давно село, так что канистра на скорости неплохо так остыла. Сразу и бодрость появилась. Вот тут уже совсем другое дело с дорогой. И сама она хорошая и ночью движения практически исчезло, так что я притопил до восьмидесяти, на прямых участках и до сотни доходя или чуть больше. Тут бы и больше можно притопить, да амортизаторы в машине так себе, громыхать начинают, это не говоря уже про не особо мощный мотор.

Но и под сотню хорошо, я по прохладце до Куйбышева за пару часов долетел. В сам город заезжать не стал — ни к чему, а по объездной дороге выехал на трассу, ведущую к югу.

До Балакова 270 километров, но по пустынной трассе я меньше, чем за три часа управился. По идее надо Васю будить, но уж больно он хорошо придремал, а мне, напротив, совершенно не хочется на боковую, так что я погнал дальше под мерное сопение трех пассажиров.

Тут интересные у городов названия, напоминание о бывшей в этих местах немецкой автономии, я проехал Маркс, на указателе мелькнуло, что через пятьдесят километров будет Энгельс. Там мы через Волгу переедем. Уже давно рассвело, но солнце пока невысоко над горизонтом, жары нет. Я разогнался чуть больше ста — быстрей приедем, скорее на другой транспорт пересядем.

Вот совсем не ожидал, что уже в шесть утра гайцы на дороге дежурят. Уже подъезжая к Энгельсу, заметил, вот они — автомобиль в кустах и инспектор на обочине. И не просто стоит, нет, он палочкой полосатой машет и не кому-нибудь, а конкретно. Ну, делать нечего, раз нарвался.

— Нарушаем? Старший лейтенант Кравец. Ваши документы.

* * *

[1] тюркское слово означающее рок, судьбу, довлеющую над человеком, весьма многозначное понятие

Глава 20

Волгоград

Как-то я и раньше знал, что в СССР к писателям правоохранительные органы относились максимально корректно, но вот довелось самому убедиться.

— Ваши документы, — обратился ко мне инспектор, — С какой скоростью движения допускается движение легковых транспортных средств вне населенных пунктов, вы помните?

— До 90 километров в час, — вздохнул я, — Но я и двигался с такой скоростью, ну, может, чуток превысил, километра на два или три, не больше.

— Да-да, а я балерина из Большого театра и верю вам безоговорочно. Что вы мне голову морочите? Километров до ста десяти вы точно разогнались. Еще и не пристегнуты.

— Это я из машины вылез, отстегнул, — мрачно объяснил я.

— По-вашему я не видел ничего? — укоризненно посмотрел на меня инспектор, — Давайте документы.

Ну, что тут поделаешь, пришлось лезть в салон за курткой, у меня в ней документы лежат. Сейчас мне дырку сделают. Нынче система такая — кроме Прав, водителю выдают еще и «Талон предупреждения» — карточку такую картонную. По крайней мере, в РСФСР именно она, в некоторых республиках были книжечки с отрывными талонами, куда гаишники вносили отметки. Но в РСФСР была именно карточка, а у инспекторов имелась просечка — миниатюрный дырокол, при помощи которого на полях талона делали отверстия, подписывая дату. За год три штуки набрал — лишишься прав и придется экзамены пересдавать, а то и на курсы опять ходить.

Просечка, кадр из кинокомедии «Бабушки надвое сказали»

Ага, вот гаишник и просечку достал, сейчас на поле с номером 1 влепит отверстие, там как раз «превышение скорости движения» — типы нарушений за обратной стороне талона перечислены. В принципе одна дырка не так и страшно, но не хотелось бы. Взятку, что ли предложить? Что-то не торопиться инспектор карточку дырявить, может, ждет, что я предложу решить вопрос полюбовно? Как там говорил монтер Мечников? Точно: «согласие, есть продукт при полном непротивлении сторон» [1].

Вид талона предупреждения

Я уж рот раскрыл, когда инспектор увидел мой писательский билет, который я по запарке вместе с правами ему передал.

— Александр Гарин? — спросил. Даже тон сразу изменился, сразу став добродушнее, что ли.

— Ну, да, там и права на мое имя.

— Так вы писатель?

— И писатель и журналист, — вздохнул я.

— А о чем вы пишите?

— Разные у меня книги, есть детские,