Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

не отличаюсь забывчивостью, вот только моя прошлая жизнь научила меня немного разбираться в людях, и я вижу: Неарх — человек слова. Раз поклявшись, он будет верен клятве до конца, до самой смерти! Он и за Антигона стоял до последнего, пока тот не погиб, потому что дал ему слово.

«Такие люди у трона на вес золота, как раз потому, что не покупаются и не продаются за бренный металл!» — иронично усмехнувшись, все так же по-дружески беру «адмирала» под локоть и предлагаю пройти со мной.

Дом местного архонта, что я выбрал для своей резиденции, буквально через площадь, и мы идем пешком. За нами тут же пристраивается Гуруш, а вслед за ним охрана и прочая свита.

Сделав первый шаг, я, не теряя времени, интересуюсь обстановкой в осажденном Тире.

— Ну, что там финикийцы? Надолго ли еще их хватит?

Неарх отвечает без тени сомнения:

— Покуда море за нами, они будут драться.

— За это спасибо тебе, мой друг! — чуть улыбнувшись, напоминаю Неарху, что я заслуги не забываю.

— Не одному мне, мой царь! — старый флотоводец тут же демонстрирует в ответ, что и морские волки умеют быть царедворцами. — Если бы не твоя великая победа на Кипре, то нам здесь было бы куда сложнее. Потеря флота заставила Птолемея быть осторожным и избегать генерального сражения. Теперь же, с твоим прибытием, у нас кораблей вдвое против Птолемея.

Это действительно так, поэтому я и утверждал, что время работает на нас. У меня здесь, в северной Сирии, чуть больше десяти тысяч бойцов из тех, что прибыли со мной с Кипра. Еще пять тысяч конницы, что ведет Борей с Балкан, должны подойти уже в этом месяце. Патрокл и его двадцатитысячное войско сейчас где-то под Вавилоном разбираются с Селевком. Еще я жду возвращения армии Эвмена. Когда вся эта сила соберется, у меня под рукой будет под сто тысяч воинов, и тогда уж Птолемею придется попотеть.

Думаю, он это понимает, но ничего поделать не может. У него, по разным данным, около тридцати тысяч собранного с миру по нитке войска, и все оно сейчас застряло под Тиром в бесплодных попытках взять город. Ему бы прямо сегодня двинуть свою армию на север и принудить меня к генеральному сражению, пока еще численное превосходство на его стороне, но… Тир встрял у него на пути, как кость в горле: и проглотить никак, и выблевать невозможно. Оставить такой очаг сопротивления у себя в тылу было бы верхом авантюризма и неразумности, а уж это точно не про Птолемея. Этот человек любит просчитывать все ходы наперед и подставляться не станет. Он знает: армия Патрокла стоит у Вавилона и в любой момент может развернуться на запад. Тогда он потеряет не только все коммуникации снабжения, но и единственный путь к отступлению. Все это заставляет Птолемея торчать у Тира и держать под контролем развилку основных торговых дорог.

В одно мгновение все это проносится в моей голове, а голос Неарха выводит меня из задумчивости.

— Со мной, мой царь, также приехали представители финикийской верхушки Тира и Сидона. Они молят тебя об аудиенции.

— Послы — дело хорошее! — произношу это вслух, но скорее для себя, а потом, подумав, добавляю: — Передай, будет им аудиенция!

Сказав, вдруг вспоминаю о свитках в руках Гуруша и оборачиваюсь назад.

— От кого новости?

— Великий царь! — Гуруш умудрился на ходу согнуться до самой земли. — Послания от слуг твоих Эвмена и Патрокла.

— Так что ж ты молчал-то⁈ — рявкаю на Гуруша и на эмоциях уже собираюсь вырвать у него из рук тубусы, но в последний момент меня останавливает мысль о том, что такие послания впопыхах не читают.

Повернувшись к Неарху, одеваю на лицо извинительную улыбку.

— Дела призывают меня, мой друг, но вечером я жду тебя на ужин. И знаешь что? Приводи финикийцев с собой. Потолкуем, так сказать, в непринужденной обстановке.

* * *

Гуруш кладет на стол тубусы со свитками.

— Этот от Эвмена, а этот… — Не дав ему закончить, беру ближний и сам срезаю с него сургучную печать.

Разворачиваю свиток и с первой же строки узнаю каллиграфический почерк своего стратега и товарища.

«Великому царю Гераклу от его верного слуги Эвмена. Писано двадцатого дня месяца Воидромион следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (17.09 311 года до н. э.).»

Пропускаю шапку с перечислением моих титулов и перехожу сразу к сути.

«Едва скорбная весть о гибели Зенона достигла меня, как я тут же начал готовить армию к походу на запад. Экзарм выступил с пятью конными гиппархиями немедля, и на пути от Таксила до Кабура (Кабул) к нему присоединятся еще десять, что были собраны для похода на Парфию. Как я писал тебе, мой царь, ранее, на севере Парфии и Гиркании местная знать подняла мятеж против сына Фратаферна Мелиократа. Пользуясь его отсутствием, некто Фраат объявил себя царем Артабаном, и часть аристократии поддержала его. Мелиократ, вместо того чтобы сразу известить меня и запросить поддержки, самонадеянно попытался подавить мятеж своими силами. Его малочисленное войско потерпело поражение, и это еще больше усугубило положение. Мятежники воспряли духом и двинулись на столицу. Подавить восстание я поручил Экзарму, и тот двинулся на Парфию с пятью тысячами бактрийской конницы. Я же начал стягивать к Кабуру дополнительные силы, дабы поддержать его в случае необходимости. Теперь, с получением твоего послания, мой царь, вся эта конница под командованием Экзарма спешно двинулась на Сузы и далее на Вавилон. Мятежной Парфией, с твоего позволения, я займусь сам и постараюсь справиться с изменниками как можно быстрее, дабы привести к тебе остальную армию уже к весне-лету будущего года».

Отложив письмо, мрачно смотрю в угол стены и сходу пытаюсь просчитать, чем мне грозит эта задержка. Затем еще раз перечитываю строки письма, и первоначальное раздражение отступает.

«Пятнадцать тысяч конницы… — Мысленно делаю акцент на цифре. — Письмо написано в сентябре, значит, передовые отряды Экзарма будут под Вавилоном уже через месяц-полтора. Тогда, вместе с армией Патрокла, конницей Борея и тем, что у меня есть здесь, в Рамите, наберется не меньше пятидесяти тысяч. Этого более чем достаточно не только, чтобы выкинуть из Сирии Селевка и Птолемея, но даже и для завоевания Египта».

Уже в более приподнятом настроении распечатываю письмо Патрокла и сразу же смотрю на дату.

«Великому царю Гераклу от его верного слуги Патрокла. Писано двадцать третьего дня месяца Пианепсион следующего года со сто семнадцатой Олимпиады (23.10 311 года до н. э.).»

Это значит, что гонец промчал почти тысячу