Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Вскоре после полудня ко мне явился прусский лейтенант с погонами. Около половины первого мы смогли выехать из Млавы. Польские офицеры стояли, отдавая честь, когда мы отъезжали.

В 1 час 7 минут – пересечение границы у Илово. Командир пограничной охраны, ротмистр уланского полка, явился с адъютантом и спросил, почему миссия выезжает. Я ответил: потому что меня вышвырнули, но военного положения нет. Тем не менее следует соблюдать осторожность. Ротмистр сказал, что у него всё спокойно; но в соседней Западной Пруссии польское население выходит из повиновения: при малейшем толчке положение может измениться. Его люди ведут себя разумно. Он в погонах, но с красными нашивками.

В 2 часа – в Зольдау, где персонал и пассажиры получили продовольствие.

В ххх в 8 часов – снова колбаса и кофе для всего состава [делегации]. Всё функционирует как в первые дни войны.

В своем купе работал с Майером и Шоркопфом и диктовал [донесение]. Равицкий намерен поставить перед правительством вопрос о неудовлетворительной работе информационной службы из Берлина во время нашего пребывания в Варшаве.

Ужинал в салоне.

Вечером в половине одиннадцатого – в Торне.

Берлин. 17 декабря 1918. Вторник

Рано утром, в 8 часов, прибыли в Берлин. Мой багаж в сопровождении персонала выгружен на вокзале Фридрихштрассе. Поездка по городу ранним утром. Бранденбургские ворота, Парижская и Потсдамская площади увиты гирляндами и украшены флагами в честь возвращающихся войск. Примечательно, что красных флагов больше не видно; повсюду лишь черно-бело-красные, черно-белые и кое-где черно-красно-золотые. Солдаты и офицеры в основном снова носят кокарды и погоны. Разница с серединой ноября разительна.

В половине десятого явился репортер из B[erliner] Z[eitung] (д-р Лаймдёрфер) взять у меня интервью. В одиннадцать дал Людвигу Штейну политическое интервью для Vossische Zeitung[278]. Штейн сказал, что некоторые люди прочат меня в преемники Зольфа на посту статс-секретаря. Затем я отправился в ведомство к Зольфу, чтобы отчитаться перед ним. Застал его очень подавленным, с землистым цветом лица, совсем утратившим веру в возможность вести дела статс-секретаря при нынешнем режиме. Он уйдет определенно; и, вероятно, найдется какой-нибудь патологически честолюбивый дипломат, который займет его пост; но положение невыносимо. Каутский сидит с женой и разными евреями над секретными документами; маниакально уверен в своей визионерской правоте. Курьеров задерживают и арестовывают в пути, как сейчас в очередной раз бернского курьера в Эрфурте. Гаазе – негодяй. При таких обстоятельствах работать невозможно. Он лишь колеблется, уйти совсем или сохранить прежний пост статс-секретаря по колониям. С тем, что я сделал в Варшаве, он выразил полное согласие. Спросил мое мнение о подаче протеста в связи с назначением польским правительством выборов на территории рейха; ведь отношения лишь прерваны, а не разорваны? Я согласился.

От Зольфа пошел к Гаазе в рейхсканцелярию. Он принял меня очень дружелюбно, прямо одобрил мою деятельность в Варшаве: «Никто не мог бы сделать больше; я пал жертвой vis major[279]». Мои военные указания инспекции Бугского этапа и восточно-прусской пограничной охране («Повышенная бдительность, но никаких провокаций») также полностью соответствуют пожеланиям правительства. Выборы в Познани нельзя допустить. Он спросил, следует ли ожидать военных вторжений поляков? Я сказал, что вторжения регулярной армии вряд ли, но не исключены вылазки членов ПВО[280] и банд. Далее он поинтересовался моим мнением, следует ли нам вооружать литовцев? Такое предлагают. Я сказал, что должен обдумать ответ. Преобладающее впечатление от Гаазе – большая гибкость при фундаментальной твердости; железный кулак в резиновой перчатке. Невысокий, упрямый, немного иезуитский еврей с умным, жестким взглядом.

В ведомстве встретил старого Гуттена, который попросил у меня аудиенции. Я пригласил его на завтрак, который мы вместе и отведали в «Кайзерхофе». Тоже иезуит, но иного рода, чем Гаазе; более цепкий, нежели жесткий. Он хотел выведать у меня информацию и устроить встречу между мной и отъезжающим сегодня польским поверенным в делах Немоевским. Я согласился при условии, что она состоится на нейтральной территории. Гуттен предложил свою квартиру. В 4 часа мы с Немоевским встретились у Гуттена. Н[емоевский] выразил сожаление по поводу разрыва, которого он не понимает. Не могли бы переговоры, раз отношения не разорваны, всё же продолжаться, особенно по территориальным вопросам, обострившимся в связи с выборами, назначенными польским правительством? Возможно, через «консула», которого мы могли бы направить? Я сказал, что оскорбление, нанесенное Германии высылкой миссии и глубоко задевающее немецкое общественное мнение, может быть заглажено лишь приглашением миссии, возможно, в иное место, кроме Варшавы; иначе общественность у нас возмутится, узнав, что мы влезаем обратно через окно, после того как нас вышвырнули в дверь. Н. понял это. Он сказал, что постарается привлечь на сторону этого плана некоторых разумных национал-демократов, например Четвертинского. Гуттен, уезжающий сегодня вечером в Познань, намерен поговорить там с банкиром Адамским. Немоевский прямо назвал аннексию Западной Пруссии бессмыслицей; также некоторые округа, в которых поляки назначили выборы, – совершенно немецкие, например Флатау и Мариенвердер. Город Познань и восточная часть одноименной провинции должны отойти к Польше; но не западные, немецкие округа. По его последним сведениям, Верхняя Силезия предназначена Антантой не Польше, а чехословакам, хотя там никаких чехов не проживает. Я выразил готовность содействовать достижению соглашения между Польшей и нами о регулировании границы еще до мирной конференции.

В 7 часов у Людвига Штейна, который спросил, говорил ли со мной Гаазе о принятии поста статс-секретаря? Каутский, профессор Фогт и другие – сторонники этого решения. Позже пришел профессор Фогт, очень близкий к Гаазе. Он предложил мне пост посланника в Берне, я могу получить его немедленно. Я отказался, имея в виду Ромберга. Затем мы поговорили на общие темы. Идея Фогта: мы можем расторгнуть навязанный мир лишь через взаимодействие с французскими социалистами; но такая политика не по силам нашим старым кадрам – Зольфу, Шейдеману, Давиду – и требует новых людей. Каутский со своей международной репутацией – главный козырь в наших руках для такой политики. Я сказал, что эта политика и мне по душе, но осуществлять ее можно лишь в долгосрочной перспективе, чтобы навязанный нам мир, сейчас неизбежный, был автоматически, так сказать, аннулирован всеобщим переворотом через четыре, пять или десять лет. Для такой политики нужны большое терпение, мужество, уверенность не только у ведущего политика, но и у общественности. Фогт признался, что не уверен, ведет ли этот путь к цели, но не видит другого спасения; как новая война, так и большевизация всего мира уничтожат всякую культуру.

В ведомстве, куда я зашел за Шёлером, встретил Ранцау, который уставился на меня совсем остекленевшим, как мне показалось <…>, взглядом, пока мы не заговорили. Сегодня он произвел на меня зловещее