Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Днем – переговоры в Генеральном штабе у Шептицкого, на которые явилось множество людей из разных министерств. Йодко вновь держал речь. Он ведет переговоры в тоне народного митинга и постоянно уклоняется от темы в сторону Литвы; в этом его поддерживает Винява, который взволнованно вставляет реплики. В конце концов Йодко заявил, что сроки эвакуации, предложенные Вольпманом, неприемлемы; польское правительство принимает их к сведению, но не видит пользы в дальнейших переговорах на этой основе. Тогда я заявил, что мы могли бы сократить сроки, если бы поляки предоставили нам возможность ускорить эвакуацию с Украины; а именно – разрешили нам использовать железнодорожные линии через Польшу, по крайней мере для эшелонов и колонн, которые, само собой разумеется, должны сохранить оружие; и предоставили для этого вагоны. Йодко сформулировал: итак, мы хотим обменять «дни (дни оккупации Бугского этапа) на вагоны»? Я сказал: да. Шептицкий не имел ничего против пропуска вооруженных колонн, однако Йодко заявил, что его полномочия недостаточны для такой уступки; он даст мне письменный ответ. Таким образом, за эвакуацию Бугского этапа мы всё же получили бы ценное право. Это был кульминационный пункт дискуссии, которая в остальном протекала в формах польского сейма; все говорили наперебой, Шептицкий сидел безучастно, позволял говорить, делая вид, будто он лишь наполовину принадлежит к этому обществу, что, возможно, и соответствовало его чувствам. Мюллер потом сказал, что это было никуда не годно, такая манера вести собрание не может внушать к нему доверие; «хреново, хреново; дело совсем хреновое». Вид польской государственной жизни явно заставил его призадуматься. Он сам, с красной повязкой на рукаве, произнес единственную разумную и впечатляющую речь. Примечательная картина: немецкий ефрейтор как представитель революции ведет переговоры на равных с начальником Генерального штаба чужой страны!

Вечером Вольпман и Мюллер снова ужинали у меня; Мюллер полагал, что победа не была бы для нас счастьем, так как она обострила бы и увековечила классовые противоречия. Вследствие поражения и революции весь народ сплачивается, сообща приступая к работе над государством и хозяйством. Поэтому Германия от поражения станет сильнее и счастливее, если только сохранятся спокойствие и упорядоченная хозяйственная жизнь, не ввергнутая врагом в рабство. Правда, если Антанта низведет нас до положения наемных рабов, это будет означать новую войну.

Варшава. 8 декабря 1918. Воскресенье

Наконец-то сегодня прибыл курьер, но без газет. Среди депеш – одна в МИД от Обер-Оста, в которой наглым образом заявлялось, что они пытались просветить меня относительно подлинного положения дел в Обер-Осте, «чтобы я в Варшаве представлял не только польские, но и германские интересы». У вояк вроде генерала Гофмана спесь всё еще не сбита. Диву даешься, чего в этих преступных хвастунах и интриганах вроде Гофмана больше – тупоумия или наглости. К счастью, кусаться им уже нечем. Эти люди, своей дипломатией загнавшие Германию в ужасную катастрофу, обладают бесстыдством раздавать дипломатические указания.

Курьер рассказывает, что при его отъезде из Берлина в пятницу днем произошла перестрелка между спартакистами и правительственными войсками; около 20 убитых.

Варшава. 9 декабря 1918. Понедельник

Полное затишье. Одна краковская газета помещает статью о том, насколько дурное впечатление на Антанту произвело мое назначение посланником в Варшаву; тем самым Польша, мол, исключена из ряда союзных стран; объявила себя нейтральной. В варшавских же листках и в интервью Грабского ничего подобного нет. Краков, видимо, отстает.

На улицах видно множество оборванных французских военнопленных, рядовых и офицеров. Они демонстративно носят трехцветные банты и ленты; но публика почти не обращает на них внимания. Подавляющее большинство, очевидно, совершенно равнодушно к этой антантовской пропаганде.

Вечером, после представления Королевы чардаша[270], я пошел со Шмиденом на уличный шум, доносившийся со стороны «Бристоля». Человек триста – четыреста, выходивших с собрания национал-демократов, кричали у окон Грабского (бывших моих) «да здравствует» в честь Антанты. Прохожие спешили мимо, не оглядываясь.

Направил в МИД резкую телеграмму по поводу бесстыдных заявлений Обер-Оста.

Варшава. 10 декабря 1918. Вторник

С утра ко мне явился мелкий чиновник министерства иностранных дел, вручив письмо Василевского от вчерашнего числа, которым мне начиная с 9-го воспрещается отправлять шифрованные телеграммы, «поскольку польское правительство само не в состоянии пользоваться этим правом». Сообщение уже помещено во все утренние газеты, без приведенной в письме мотивировки.

Те же газеты публикуют телеграммы, согласно которым в Берлине продолжаются путчи и контрпутчи. Эберт якобы намерен уйти в отставку. Два чиновника ведомства иностранных дел, Райнбабен и граф, чья фамилия искажена[271], отдали приказ об аресте Центрального комитета. Пока что попытки переворотов как справа, так и слева, по-видимому, провалились. Положение настолько запутанно и неясно, что я вынужден задаться вопросом, не связан ли запрет со стороны польского правительства использовать шифрованную телеграфную связь с этими путчами в Берлине.

Послал Майера к Рачинскому с требованием разъяснений. Моравский, с которым Майер говорил вместо Рачинского, заявил ему, что привлекало внимание большое количество отправляемых нами шифрованных телеграмм, и на возражение Майера, что подобная мера неслыханна для цивилизованных государств, ответил: бывают ситуации, когда нельзя считаться с нормами международного права. Впрочем, польское правительство отказывается от права шифрованной телеграфной связи и для своего посольства в Берлине.

Днем в 4:15 у Василевского. Он старался быть холодным и недружелюбным. По его словам, привлекало внимание, что мы отправляем и получаем очень много шифрованных телеграмм; из-за этого нарастают настроения против правительства. Оно находится в очень трудном положении. Отменить эту меру в настоящее время невозможно. Я сказал, что пострадают от этого главным образом переговоры о Бугском этапе и Литве. Если я останусь зависим от курьера, то быстрое продвижение [переговоров] невозможно. Василевский ответил, что переговоры всё равно ни к чему не приводят. Мы сегодня находимся на том же месте, что и три недели назад. Я сказал, что на последнем заседании внес предложение – «вагоны в обмен на дни»; ответ польского правительства всё еще ожидается. Затем я потребовал выдачи 32 черных гусар, взятых в плен поляками 6-го в Лосице, вместе с лошадьми и оружием. Василевский записал это и сказал, что ответит письменно.

У меня впечатление, что правительство уступает нажиму Антанты. Движимо оно также раздражением из-за длительных сроков эвакуации и страхом перед собственным общественным мнением. Возможно, сейчас оно добьется от Антанты приказа об эвакуации, обращенного к нам. Что тогда предпримут наши украинские войска, останутся ли они на месте или прорвутся, – вопрос открытый. Если они прорвутся, Франция может использовать это как предлог для прекращения перемирия. Риск, связанный для нас с разрывом отношений здесь, следовательно, неизмерим.

При этих обстоятельствах я решил ехать в Ковно, в Обер-Ост, отчасти чтобы провести переговоры с Гофманом и добиться уступок