Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Рот, явствует, что вчера вечером в 11 часов толпа штурмовала резиденцию премьер-министра, требуя выдачи министров. Перед нашими бюро, вероятно, та же самая толпа собралась около часа ночи; доказательство, как тесно связана травля против нас с травлей против правительства.

В половине одиннадцатого утра мне сообщили, что нашему посольскому караулу отдан приказ уйти. После этого отправил персонал по домам, закрыл бюро и послал Майера для совещания и выражения протеста к товарищу министра Филиповичу. Тот снова ограничился словами и защиты не предоставил. При таких условиях нормальная работа невозможна.

Целиховский, новый познанский начальник полиции, посетил меня в моей частной квартире. Говорит, что за мной, по-видимому, установлено наблюдение; внизу, у двери, он видел болтающихся весьма подозрительных субъектов. Поскольку он сегодня увидится с Корфанты и Сейдой, я сказал ему: он может передать им, что, по моему мнению, национал-демократы поступают весьма неразумно и против интересов Польши, стремясь изгнать меня и довести отношения между Германией и Польшей до разрыва. Так как моя работа здесь заключается в попытке осуществить по согласованию с польским правительством планомерную эвакуацию войск с Украины. В тот день, когда эти переговоры будут прерваны, наши украинские войска, 500 000 человек, хорошо снабженные артиллерией и боеприпасами, не смогут больше удерживаться и обрушатся на Польшу, чтобы проложить себе путь на родину силой. В день, когда я отсюда уеду, эта масса войск придет в движение; и за последствия мое правительство не будет нести никакой ответственности. Я – единственная плотина между Польшей и этой угрожающей лавиной; если национал-демократы устранят меня, она пройдет по Польше, как паровой каток. Целиховский, казалось, был впечатлен и предложил встречу между мной и Корфанты сегодня днем в нейтральном месте.

Майер вернулся от Филиповича и сказал, что тот не скупился на извинения. Майер по моему поручению потребовал реквизиции пустующей виллы, достаточной военной охраны под началом надежного и говорящего по-немецки офицера и аудиенции для меня у Пилсудского.

В 6 часов у Пилсудского. Он перебрался во дворец Бельведер. Подъезд в большой, знатный двор, густо занесенный снегом и бледно-красно освещенный ярко горящими окнами дворца. Адъютанты и унтер-офицеры сновали по вестибюлю. Винява спустился стремительно и провел нас в переднюю со строгой мебелью, где под стеклянным колпаком стояла модель прусского гвардейского кирасирского полка времен Освободительных войн из папье-маше; очевидно, подарок Фридриха Вильгельма III или IV императору Николаю. Может быть, Безелер его откопал. Спустя несколько минут Винява вернулся и повел меня и Майера наверх к Пилсудскому. Он принял нас в большой старомодной, довольно пустой гостиной на первом этаже[265]. В обращении и осанке, при всей простоте, уже вполне глава государства. Удивительная метаморфоза со времени моего визита в Магдебурге. Он выглядит больным, пепельно-серым и худым; жаловался на здоровье. Но мистические глаза еще горят на бледном и изрытом морщинами лице. Выражение лица озабоченное и глубоко печальное. Я сказал, что после того, как толпа в третий раз ворвалась в миссию прошлой ночью, должен выдвинуть определенные требования: особняк в нашем исключительном пользовании, который будет реквизирован военными, но оплачен мной по полной стоимости (я предложил Уяздовскую, 11, которая пустует и принадлежит отсутствующему русскому); сильный караул под началом надежного и говорящего по-немецки офицера. Пилсудский пообещал выполнить эти требования, оговорившись о необходимости посоветоваться с правительством. Извинился и добавил, что выступления направлены так же против него, как и против меня. До сих пор он пытался действовать миром. Но теперь полон решимости подавить беспорядки и силой. Он отдал приказы, которые, возможно, приведут к кровопролитию. (Когда он говорил это, лицо его стало еще бледнее и серее; на нем были видны ужасная борьба и боль.) Уже сегодня ночью будут произведены некоторые аресты. Национал-демократы не хотели по-другому. Он сожалеет о необходимости; но его решение твердо. Он будет подавлять правый большевизм так же, как и левый. Впрочем, он не может скрыть от меня, что возбуждение населения против посольства небеспричинно. Сообщения о зверствах наших солдат в Бугском районе, вытеснение польских чиновников из несомненно принадлежащей польскому государству территории Сувалок, страх перед наступающими русскими большевиками, вызванный отходом наших войск в Литве и Белоруссии, – всё это дает богатый материал для агитации. Он должен сказать, что, если дела пойдут так и дальше, он сам, быть может, через несколько дней будет вынужден отдать определенные распоряжения. (Итак, третий ультиматум.) Я ответил, что люди, которые стремятся здесь к разрыву и отзыву посольства, кажутся мне удивительно глупыми. Так как если дело дойдет до разрыва отношений и прекращения переговоров и наши солдаты на Украине узнают об этом, то ничто не удержит их; они самостоятельно и силой проложат себе путь через Польшу на родину. Отзыв меня станет сигналом, по которому эта масса придет в движение; и прежде чем Антанта придет на помощь, Польша будет уже растоптана. Пилсудский совершенно со мной согласился, даже молчаливый Винява поддержал. Затем я сказал, что медлительность переговоров в значительной степени объясняется тем, что связь с Берлином крайне неудовлетворительна, а мое сообщение с Обер-Остом подвергается цензуре. По меньшей мере я должен запросить свободное сообщение по телеграфу с Обер-Остом, в том числе шифрованное, если хочу работать эффективно. Пилсудский разрешил мне получить шифрованную связь с Обер-Остом, оговорив необходимость посоветоваться с Шептицким, который лежит больной в постели. В заключение сообщил мне, что семь немецких чиновников, освобождения которых я требовал, уже находятся на пути в Германию; остальные последуют на будущей неделе.

У меня снова сложилось впечатление, что Пилсудский ищет соглашения с нами и твердо и ясно идет своим путем; вопрос в том, какой властью он обладает или какую сможет получить. Против вмешательства Антанты и против большевизма проницательности и воли недостаточно. Он сам сказал, что национал-демократы хотят всеми средствами, и в том числе травлей против меня, вызвать инцидент, который повлечет за собой ввод войск Антанты. Что им это не удастся, он, казалось, не был вполне уверен.

После беседы телеграфировал в Берлин, еще раз указал на опасности вопроса о Бугском этапе и вновь настоятельно запросил указания. После приезда в Варшаву, несмотря на критическое положение и ультиматум, я не получил из Берлина ни одной политической телеграммы или иного документа. Ведомство иностранных дел ни на что не отвечает. Майер полагает, что, возможно, оно находится в таком состоянии распада, что никто не отваживается принять решение. По непроверенным сведениям, Эйснер потребовал отставки Зольфа и Эрцбергера. Майер говорит, что всё ведомство проявит солидарность с Зольфом и уйдет в отставку вместе с ним.

Ужинал с одним Майером в маленьком винном погребке на Вербовой. Так заканчивается этот исторический ноябрь 18-го года, который наряду с августом 14-го будет вечно отзываться в памяти.

Варшава.