Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Настроения сегодня, кажется, менее враждебны по отношению к нам; [газета] ХХХ, поместившая первую злобную статью, пишет сегодня вечером, что немецкое посольство в Варшаве с многочисленным персоналом, несомненно, необходимо. Я лишь совершил ошибку, принимая ежедневно по несколько сотен человек (!). Каким образом мне это удалось, ХХХ не сообщает. Также переговоры об эвакуации с Украины и использовании для этой цели польских железных дорог, которые начались сегодня и на которые я командировал в качестве своего представителя Равицкого, приняли хороший оборот; отчасти благодаря присутствию штаб-врача и ефрейтора из Обер-Оста, прибывших сегодня утром и сначала попытавшихся, показав удостоверение от Гофмана, объявить себя уполномоченными вести переговоры с польским правительством. Я велел передать им через Гюльпена, что полномочия вести переговоры с польским правительством есть только у меня. Если они, несмотря на это, попытаются вести переговоры, я не признаю результат. Однако я готов допустить их в качестве экспертов и советников в мою комиссию. На это они согласились. Они говорят, что необходимо спешить. Солдаты в Обер-Осте хотят домой, и их едва ли еще можно удержать. Если польское правительство будет препятствовать, 600 000 человек проложат себе путь через Польшу силой. Это, по-видимому, произвело впечатление на Шептицкого.

Варшава. 26 ноября 1918. Вторник

Сегодня утром переехали в отведенные правительством служебные помещения: Уяздовская, 22, во флигеле. Квартира мелких обывателей; в лучшую комнату, у самого входа, поместили пулемет и шесть человек. Изначально их должны были определить на кухню. Но начальник караула, сержант, через переводчика, мушкетера Болеслава, обратил мое внимание на то, что кухня расположена тактически невыгодно, поскольку оттуда не видно вход, и поэтому он вынужден отказаться от ответственности за нашу безопасность, если я отведу караул туда. Само собой разумеется, я внял его военному совету и разместил караул в лучшей комнате. Мой заведующий канцелярией с опаской предостерегал против переезда сегодня, «поскольку-де происходят митинги». Если бы мы стали ждать, пока в Варшаве не прекратятся митинги, я никогда не получил бы помещение; поэтому я отдал распоряжение переехать сегодня. По всем признакам, три четверти состава посольства, в особенности младший персонал, еще сильно напуганы. Большинство хотели бы уехать.

Утром у товарища министра Филиповича. Я вновь поставил перед ним вопрос, когда будут освобождены взятые польским правительством под «защитный арест» немецкие чиновники. Он ответил, что невозможно выпустить их всех сразу; он хочет освобождать их «партиями» по 3 или 4 человека, первых – уже на этой неделе. Что касается конфискации имущества германских оккупационных властей, я заявил протест. Филипович спросил, что это должно означать? Я сказал, что оставляю за собой право потребовать назначения комиссии, которая должна провести ликвидацию[264]; тем временем я оговариваю все условия того, что произойдет с имуществом до этого. Филипович снова завел речь о Бугском этапе. Не можем ли мы по крайней мере сделать публичное заявление, что не хотим удерживать его за собой, не возвращая польскому государству? Если в этом деле вскоре что-нибудь не произойдет, министерство может из-за этого пасть, причем уже через день-два. Возбуждение невероятное. У меня вообще сложилось впечатление, что Филипович чувствует себя в министерском кресле очень неуверенно.

Немойецкий, с которым я встретился и который должен стать польским поверенным в делах в Берлине, сказал, что он предвидит дальнейшую радикализацию здешней обстановки и правительства самое позднее через несколько недель. Также вероятны беспорядки.

Польское телеграфное агентство (ПТА) меж тем распространяет статью Корфанты в Dziennik Poznański, в которой говорится, что я всегда был левым демократом, даже интернационалистом. Эксплуатируется моя встреча с Баумгартен (у Брайтшайда), очевидно с целью настроить против меня все правые и буржуазные круги и толкнуть их в объятия Антанты. В день выступлений против меня Корфанты произнес с моего балкона пламенную проантантовскую речь к толпе.

Внезапно в час дня наш караул ушел. Из комендатуры якобы поступил приказ о немедленном возвращении. Послал Майера, чтобы выяснить, в чем дело, и вновь потребовать охрану.

Вечером в половине восьмого ко мне явился Моравский, помощник Филиповича, и уведомил, вручив копию, об ультиматуме по вопросу Бугского этапа, анонсированном на днях в беседе со мной Шептицким. Польское правительство в нем прежде всего заявляет протест по поводу нарушения его прав государственного суверенитета в Обер-Осте со стороны германского правительства, а именно – военной администрации, и требует затем немедленной эвакуации Бугского этапа. Моравский добавил устно, что польскому правительству было бы достаточно, если бы мы заявили в принципе о готовности очистить Бугский этап. Нота должна быть вручена Зольфу в Берлине через Немойецкого. О способах осуществления можно будет затем договориться. Я заявил, что должен прежде всего указать, что Германия не признает и не может признать права государственного суверенитета Польши на территории Обер-Оста, поскольку этот вопрос оставлен на усмотрение мирной конференции. Что касается Бугского этапа, у меня нет указаний и я не могу их немедленно получить, поскольку связь с Берлином на польской территории, по-видимому, прервана. Следовательно, я пока не могу занять позицию по этому требованию. Вместе с тем вчера на переговорах со Шептицким этот вопрос получил удовлетворительное продвижение. Как частное лицо, я позволяю себе обратить внимание на то, что нота своим резким тоном может произвести в Берлине плохое впечатление и, возможно, неблагоприятно повлиять на начатые здесь и до сих пор удовлетворительно протекавшие переговоры. Если Моравский пожелает, он может передать это мое частное мнение своему шефу. Также я считаю более целесообразным подождать сначала успеха здешних переговоров, которые, возможно, разрешат вопрос. Моравский, кажется, немного насторожился и сказал, что доложит министру.

Вечером ужинал у швейцарского консула Веттлера с норвежским консулом и четой Липпман или Липперт, она – полька, он – германский подданный, ранее служил в гражданской администрации. Она пересказала скетч, который видела вчера в кабаре «Мираж»; еврей не может получить телефонного соединения, просит, ругается, угрожает, наконец, кричит в телефон: «Если я сейчас же не получу соединения, то пойду к Безелеру; ах нет, Безелера уже нет; но, фройляйн, если вы мне немедленно не дадите соединения, я пойду к Кесслеру, он ведь заменил Безелера». И он тут же получает соединение. Ловко передает настроение. Одна газета пишет, что в «Бристоле» в первый же день я принял сотни поляков и немцев; якобы поэтому народ возмутился и устроил демонстрацию, так как этот поток посетителей был подозрителен. Конечно, я принимал не сотни, а от силы несколько дюжин людей.

Веттлер и его гости – все так или иначе высказывались против Пилсудского, потому что он сформировал чисто социалистический кабинет. Этим он напугал буржуазию и толкнул ее в объятия национал-демократов (Корфанты).

Переехал в пансион