Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

из Брест-Литовска в деревнях Бяла и Мендзыжец, предположительно в качестве репрессалий [251]за разоружение, подожгли дома и увели с собой пленных, которых сразу же пригрозили расстрелять. Я должен вмешаться, чтобы их [немецких солдат] хотя бы судили должным образом; иначе могут возникнуть очень неблагоприятные последствия. Я пообещал телеграфировать в Обер-Ост. Так и сделал, а затем передал вербальную ноту в МИД, сообщив об отправленной телеграмме и одновременно обратив внимание на то, что 15 германских граждан были заключены в тюрьму поляками без суда и среди них один якобы уже расстрелян. Я попросил и в этих случаях принять во внимание наши отношения.

После того как адъютант Пилсудского ушел, Корф сказал мне, что не верит в способность Пилсудского удержаться. Он не политик, сейчас опирается исключительно на социалистов, сформировал чисто социалистическое министерство. Польские буржуа и крестьяне не будут терпеть это долго.

Пришел представитель министра иностранных дел, чтобы сообщить: министр примет меня для вручения верительных грамот завтра.

Поведение немецких офицеров и чиновников в Польше 11 ноября, несомненно, позорно. Но в Берлине 9-го было ненамного лучше; и чувствуется, что повсюду потерпели крах не люди, а система, которая в конечном счете умела использовать лишь голое насилие и, утратив этот инструмент, беспомощно рухнула.

Варшава. 21 ноября 1918. Четверг

С утра у меня были Рот и Бруннер, оба члены Солдатского совета. Судя по их описаниям, разоружение Варшавского гарнизона 11-го числа поляками было проведено не столь тотально, как у нас полагали. Были разоружены лишь солдаты и чиновники, случайно оказавшиеся на улице или в частных квартирах, но не целые воинские части (за исключением, пожалуй, одного батальона, которому, впрочем, Пилсудский якобы велел вернуть оружие). Кроме того, всем, кто подал заявление, их оружие без лишних вопросов впоследствии возвратили. В качестве причин, по которым было принято решение о разоружении на границе и немедленном отводе войск, Рот и Бруннер назвали мне следующие. 1. Если бы Варшавский гарнизон (примерно 17 000 человек) подавил восстание кровью, что с военной точки зрения было вполне возможно, все немцы, разбросанные по стране, несколько тысяч, включая женщин, были бы убиты (погром). 2. Поляки очень быстро заняли бы продовольственные склады, и Варшавский гарнизон спустя короткое время умер бы с голоду, даже в случае победы. Как продовольственные склады, так и крупные варшавские учреждения не были достаточно защищены в военном отношении; лишь поэтому группа зеленых юнцов смогла без единого выстрела за несколько минут захватить административные здания. 3. В то время как солдат разоружали на улицах, в здании губернаторства бушевало солдатское собрание, где каждый называл себя делегатом своей воинской части, но все вместе так и не сумели сформировать Солдатский совет. Лишь ко вторнику кристаллизовались лидеры и организация. Но было уже слишком поздно. Начальник штаба Нете сидел в это время беспомощно и бездейственно в кабинете. Безелер уехал. Не осталось ни одной инстанции, которая могла бы отдавать приказы. Так что у поляков была легкая игра против рассеянных и лишенных руководства немцев. И всё же пулеметной роте и «полку Яблонна»[252] (полк аспирантов) Пилсудский разрешил с пением, с оружием, средь бела дня маршировать к Ковельскому вокзалу. Население не беспокоило их на этом пути. – Всё было построено на престиже; когда он рухнул на Западе и в Болгарии, рухнула и администрация на оккупированных территориях. Поэтому вина Безелера и Нете лишь косвенная, как ни трудно защитить их личное поведение в конце. Война в итоге стала чудовищной спекуляцией, провал которой увлек за собой всё остальное; крупнейший крах всех времен.

В 11 часов я нанес визит вежливости министру иностранных дел Василевскому. Он принял меня вместе с товарищем министра Филиповичем. В приемных, на лестницах и в коридорах царил полный беспорядок, потому что министерство как раз переезжало, конечно, в «занятое» немецкое учреждение. Неделю назад здесь еще находился пресс-отдел губернаторства. Столы, диваны, мальчишки-рассыльные двигались вперемешку: распродажа, хаос из старого и нового, из имущества, оставшегося после прежних хозяев, и зачатков нового государства. Этого мы достигли нашей кровью; но вина на нас, потому что в нашем народе не нашлось ничего, чтобы использовать эту драгоценную молодую кровь. При вручении верительных грамот я сказал министру несколько дружественных слов, на которые он ответил схожими, зачитанными по бумажке. Что в них было искреннего и что фальшивого, на этой первой встрече разобрать было невозможно. Конкретно обсуждался только вопрос об арестованных немцах. Филипович, который кроме польского говорит только по-английски, пообещал мне дать сведения о них сегодня к 5 часам дня и добиться скорейшего освобождения.

Дома меня вовлек в обсуждение старый Гуттен, который вернулся после обеда. Его знания о событиях в Германии, о революции и ее последствиях, незначительны и неопределенны. Уже десять дней почта в Варшаву не поступает. Это подтверждает слова Рота и Бруннера, что Варшавская революция 11-го не была следствием событий в Берлине 9-го; о них в Варшаве знали слишком мало. Скорее можно думать о доверенных лицах среди немецких оккупационных войск, которые знали, что примерно к 7-му числу в Германии произойдет революция. Гуттен делал вид, будто очень рад моему назначению, говорил о давнем знакомстве с моей семьей, затем дал понять, что он случайно разговаривал – конечно, как частное лицо, так как теперь он таковое и есть, – с Филиповичем; тот сказал ему две вещи, которые он счел себя обязанным передать. Во-первых, очень многое зависит от обращения с польскими рабочими, угнанными в Германию; до сих пор оно было плохим. Во-вторых, было бы хорошо, если бы Польша и Германия сейчас договорились по территориальным вопросам. Чем скорее, тем лучше для обеих сторон. Гуттен, производящий впечатление старого кота, во время осторожного и пространного изложения этих пожеланий несколько раз ронял зубные протезы, которые затем поправлял пальцами. Торжественная хитрость, обычно составляющая его стиль, страдала от этой внешней помехи. Я ответил, что, если ему случайно удастся увидеть Филиповича до его отъезда, он может передать, что и я предпочел бы прямые переговоры с Польшей по территориальным вопросам. Однако лишь при том условии, что поляки с самого начала откажутся от Данцига и Верхней Силезии. Мы не можем рисковать тем, что переговоры, если они начнутся, разобьются о вопрос о Данциге.

После обеда в 5 часов Пилсудский принял меня с торжественной аудиенцией во дворце на Саксонской площади. Я вручил ему оригинал верительной грамоты и произнес небольшую речь. Он ответил как глава государства. Примечательно, что при этом он говорил о «нашей (его и моей) задаче» в деле отношений между Германией и Польшей. Я подхватил это выражение и высказал радость, что он говорил о «совместной задаче», выпавшей на его и мою долю. Он добавил: «совместная задача перевести наши два народа из старой вражды в новую