Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

угрожал, что путь к Национальному собранию лежит «только через его труп». Завтра состоится торжественное погребение жертв революции. Огромная процессия пройдет через Бранденбургские ворота вниз по Унтер-ден-Линден; иначе, чем представлялось празднование окончания войны. Хатцфельдт сказал мне, что уйдет из управления в 11:30, «чтобы не оказаться отрезанным». Партия «Спартака» с Rote Fahne[245] и тремя сильными личностями – Розой Люксембург, Либкнехтом, Мерингом – действует как пугало. – Вечером в 22:43 отбыл с вокзала Фридрихштрассе на предоставленном в мое распоряжение на время миссии специальном поезде: салон-вагон, спальный вагон, вагон-ресторан. Немного по-американски, с налетом миллиардерства. Я взял с собой польского поверенного в делах Немоецкого[246] с супругой, а от миссии – Равицкого, доктора Майера, Гюльпена, атташе фон Штраля, Отто Фюрстнера, фельдъегеря и младший персонал, шифровальщиков, заведующих канцелярией, стенографисток и т. д. Всего человек двадцать. Беседовал с Немоецким и другими господами в салоне до двенадцати, потом спокойно спал. Утром около семи в Александрово мне отрекомендовался, очень подтянуто и по-военному, председатель немецкого Совета солдатских депутатов, молодой солдат, и вместе с ним польский офицер из Легионов. Здесь всё спокойно. Вырванные рельсы починены. Мы можем беспрепятственно проехать в Варшаву. Маятниковое движение беженцев из Польши и из Германии вот уже несколько дней происходит без помех; только Совет солдатских депутатов через председателя обратился ко мне с жалобой, что поляки остались должны 300 вагонов. Пунктуальность и любовь к порядку у наших людей от революции не пострадали. Они также снова раздобыли себе офицера, некоего лейтенанта фон Оппена, который служит где-то поблизости. Многие офицеры, однако, как сказал мне молодой председатель, «убыли». – Так въезжаю я в сферу новой деятельности, на этот Восток, который люблю, который имеет для меня какую-то невыразимую, глубокую красоту.

Варшава. 20 ноября 1918. Среда

В вагоне-ресторане за завтраком беседа с Немоевским. Он подчеркивал свое желание иметь тесные дружественные отношения с Германией. Я согласился и сказал, что это возможно лишь в том случае, если и Польша, и Германия принесут жертвы и откажутся от опасных надежд. Мы приняли условия Вильсона и тем самым согласились на определенные территориальные уступки; но Данциг отдать не можем. Немоевский подтвердил: «Невозможно!» Я продолжил, что лучше всего Польша и Германия подготовили бы взаимную прочную дружбу, если бы провели прямые переговоры друг с другом и привезли на мирную конференцию совместную программу. Однако предпосылкой для этого стали бы сильные правительства как в Польше, так и в Германии. Если Пилсудский удержится у власти, то прямое соглашение, возможно, удастся.

Немоевский: Антанта ведет двойную игру, стремясь постоянно ссорить Польшу и Германию. Полякам она дала большие обещания, но теперь, кажется, от них отступает. По достоверным сведениям, Милнер хочет оставить Познань за Германией, чтобы создать тем самым постоянный очаг ирреденты и недовольства. Цель – экономическое закрепление Америки и Антанты в Польше, устранение немецкой конкуренции. По схожим мотивам Антанта раздувает еврейские погромы в Польше, чтобы иметь повод для ввода войск. Пилсудский предложил еврейскому «Бунду» сотрудничать, «Бунд» отказался: «Бунд» – большевистский. Фройляйн Баумгартен (которую я знаю через Гуго Симона и которая дала мне с собой рекомендательные письма) действует в интересах большевизма; она связана с Иоффе. Поэтому ей запрещен въезд в Польшу. Пилсудскому приходится опираться исключительно на левые партии, поскольку правые его покинули. Корфанты и другие немецко-польские депутаты отбыли в Познань и заявили о намерении создать из немецких поляков самостоятельное государство, если Польша слишком сильно сдвинется влево. Дашинский – совершенно интернационален и нечист в денежных делах. Нынешний премьер-министр[247] стоит немного правее.

Немоевский рассказал, что хочет уйти с дипломатической службы и остаться в Варшаве. Здесь, как он надеется, он сможет снабжать меня хорошей информацией и оказывать услуги. Кажется, он хочет меня завлечь на свою сторону.

В полдень велел подать обед в салоне для нас с Немоевским, Равицким, Майером и Гюльпеном. Мы проехали через крупные знаменитые позиции 14-го и 15-го годов – Блони, Гродзиск[248] и т. д. Еще видны руины.

В Варшаве на вокзале меня приветствовали представитель польского министра иностранных дел, представитель военного министерства, адъютант Пилсудского и еще с полдюжины офицеров Легионов. Польский военный автомобиль (вероятно, один из наших «конфискованных», с нарисованным польским красным орлом) отвез нас в отель. Остановились в «Бристоле». Сразу по прибытии меня посетил майор Риттер, представитель Верховного командования армии в Варшаве. Он, очевидно, спешил опередить представителей Солдатского совета. Из его сдержанных описаний явно следовало, что неделю назад, в понедельник, генерал-губернатор[249], комендатура, начальник [штаба] Нете проявили себя жалким образом по отношению к взбунтовавшимся немецким солдатам и агрессивным легионерам. Генерал-губернатор позволил вывезти себя первым; Нете был в полной растерянности и сидел беспомощно. Поляки «приняли» без единого удара саблей запасы боеприпасов, склады сырья, лошадей, канцелярское оборудование на сотни миллионов. Естественно, теперь по этому поводу должен быть произведен расчет. Неполноценный состав немецкого Солдатского совета без полномочий объявил себя «Ликвидационной комиссией», присвоил высокие суточные и прочие льготы. Риттер потребовал, чтобы я сместил их.

Вскоре после этого явились представители Солдатского совета: сначала капитан фон Кноблаух, позже два журналиста – Рот и Бруннер. Я занял позицию, что немецким военным лицам, согласно нашему обещанию польскому правительству, больше нечего делать в Варшаве. Военные из Солдатского совета должны прекратить ликвидацию и немедленно выехать. Я позабочусь о порядке проведения ликвидации через старшего интендантского чиновника. Все трое подчинились.

С Кноблаухом пришел пастор Гейслер, который просил меня позаботиться о полумиллионе лиц немецкого происхождения в Польше. Действительно большой и важный вопрос, поскольку по вине наших оккупационных властей они теперь стали жертвами ненависти и разорения.

Затем явился господин Сарнов, секретарь Лерхенфельда. Он спас его документы и еще некоторые другие; хотел бы присоединиться ко мне. Лерхенфельд и Эттинген уехали сегодня утром. Радиограмму, извещавшую о моем прибытии, польское правительство, которое заняло радиостанцию, им не передало. Они уехали, не зная, что я приеду сегодня. Описания Сарнова о коллапсе в целом совпадали с описаниями Риттера.

После Сарнова пришел господин Корф, президент немецкого благотворительного общества. Он взял на хранение кассу миссии, хотел бы передать ее мне. Он крупный фабрикант, живет в Варшаве уже более 15 лет, ему стыдно встречаться с польскими друзьями, поэтому он выходит из дома только ночью – так недостойно вели себя наши войска и чиновники сверху донизу. Ущерб, нанесенный немецкому делу, неисчислим и непоправим. Вина лежит, как он признал, на офицерах, которые больше не заботились о своих людях и отчасти, как и чиновники, были подкуплены. Потеря всякого морального авторитета.

В мою беседу с Корфом ворвался адъютант Пилсудского[250], тот самый француз, который сопровождал меня на Стыре. Пилсудский приносит извинения, что так резко отрывает меня в первый же день, до выполнения официальных формальностей. Но дело очень важное. Немецкие войска