Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

презрение к поведению чиновников и многих офицеров 11-го числа – вот что побудило польское правительство к этому резкому требованию. Шептицкий предложил оставить нам плацдарм на западном берегу Буга у Брест-Литовска, а польское правительство обязуется не вводить на освобожденную территорию артиллерию и сохранить лишь такое количество войск, какое необходимо для поддержания порядка. На мой вопрос он сказал, что лично будет также добиваться, чтобы польское правительство гарантировало не допускать туда войск Антанты. Я ответил, что мало надежды на то, чтобы убедить военных очистить этап, так как они этим поставят под угрозу тыловые коммуникации наших войск на Украине. Я должен предостеречь от создания напряженности, которая, возможно, уже не будет устранена. Шептицкий – усталый и довольно возбужденный, а в остальном настоящий гунн – стоял на своем: требование должно быть предъявлено. Оккупация района Буга в результате событий последних дней стала для польского правительства нестерпимой. Дружественные отношения можно будет наладить лишь после ее устранения. Я сказал, что принимаю к сведению его заявления, мало надеюсь на успех, но передам требование своему правительству, которое должно будет вынести решение. Мы распрощались в дружеском тоне.

С Майером, который присутствовал при беседе, обсудили нашу позицию, в частности как нам телеграфировать в Берлин. Майер сначала был за отклонение, я колебался, но постепенно, приняв во внимание все обстоятельства, склонился к принятию. Меня особенно убедила уверенность в том, что наше нынешнее правительство ни за что не согласится на отказ. Мы уже по причинам внутренней политики вынуждены принять требования. Однако, по моему мнению, мы могли бы поставить принятие условий в зависимость от обещания улучшить возможности для отвода наших войск с Украины, в частности от согласия на их перевозку по железным дорогам через Польшу. В таком ключе составили телеграмму, которая уйдет сегодня ночью по радио. Лег в половине четвертого; бурный день.

Забыл, что с утра меня посетил старый Нобель, тот самый, что поставлял нафту, и рассказал, что в России имущие классы твердо уверены: национализация русской промышленности произошла по требованию Германии, так как она хотела создать себе правовую возможность наложить арест на промышленные предприятия, после того как они станут государственной собственностью. Нобель говорит, что этим Германия навлекла на себя неизгладимую ненависть всех лучших кругов России. Я опроверг этот вздор, но, очевидно, не совсем его убедил.

Варшава. 23 ноября 1918. Суббота

Риттер у меня в половине девятого. К моему удивлению, он присоединился к нашей с Майером точке зрения во вчерашней телеграмме относительно ультиматума Шептицкого, потому что наше правительство ни за что не пойдет на иное. В качестве сомнительного он, однако, отметил вопрос, подчинится ли Обер-Ост указаниям правительства. Что произойдет, если Обер-Ост не подчинится и откажется очистить Бугский этап? Я сказал, что тогда генерал Гофман – мятежник; мы, предположительно, разъясним это польскому правительству и предоставим ему свободу дальнейших действий. Риттер полагал, что Обер-Ост один не сможет осуществить сопротивление, поскольку у него нет угля, бензина, смазочных масел. Но перспективы, которые теперь возникают, поистине трагичны. Вероятно, сначала разразится конфликт между имперским правительством и Обер-Остом, который считает себя самостоятельным государством и пока еще сохраняется на старой, дореволюционной почве как возможная Вандея[255]. Риттер говорил о Йорке[256]; я же опасаюсь, что это скорее будет Валленштейн[257].

Утром визит к архиепископу, кардиналу Каковскому. Он живет в большом, но по-мещански обставленном дворце, который пахнет хлоркой. Его домовый капеллан провел нас вверх по лестнице в чопорную, старомодную гостиную, где спустя короткое время появился сам кардинал – высокий, представительный, еще молодой человек с довольно заурядным лицом и светлыми голубыми глазами. Он, как и капеллан, с большим интересом расспрашивал о перевороте, действительно ли все династии устранены, царит ли теперь спокойствие, могут ли большевики стать для нас опасными? Польша подвергается гораздо большей опасности из-за германской революции, чем из-за русской, поскольку всё, что приходит с Запада, здесь сбывается. Я намеренно перевел разговор на Пилсудского. Лицо кардинала приняло выражение, слегка переходящее в презрительное; было видно, что он не питает к Пилсудскому особых симпатий. Тот очень популярен; le peuple a besoin d’un héros[258] (мы говорили по-французски); арест – то, что сделало его мучеником и национальным героем. У меня было чувство, что кардинал именно поэтому особенно ставит его нам в вину. Мы создали ему и его святым конкуренцию. Пилсудский не солдат, мало что смыслит в военных делах, так как никогда не служил регулярно. Я сказал, что он, однако, взял себе способных в военном отношении советников. Кардинал признал это и заметил, что фактически весь военный механизм находится в руках помощника в военном министерстве полковника Врочиньского (русский полковник[259]). (Вероятно, Врочиньский – тот, на кого рассчитывают противники Пилсудского и, возможно, державы Антанты; иметь в виду.) Также и Шептицкий хорош. Сам Пилсудский делает немного, лишь одалживает свою популярность[260]. В общем, у меня сложилось впечатление уязвленного тщеславия и аристократического презрения к популярному герою.

В половине двенадцатого польский офицер принес мою телеграмму об ультиматуме Шептицкого с радиостанции, откуда она была передана Гюльпеном в 6 часов утра неотправленной. Моя собственноручная подпись была необходима. Я взял телеграмму и написал Шептицкому довольно резкое письмо, в котором «просил» его распорядиться, чтобы достигнутые им со мной договоренности соблюдались. Тем временем я не в состоянии передать содержание нашей вчерашней беседы в Берлин. Уже в половине второго ко мне явился личный адъютант Шептицкого, некий граф Юзеф Михаловский, чтобы принести извинения; они, мол, еще в процессе организации, царит большая неразбериха, этого больше не повторится, отныне все мои телеграммы будут беспрепятственно передаваться. Я поблагодарил довольно холодно – хотя бедный юноша вызывал у меня жалость, поскольку был явно смущен и старался быть как можно почтительнее и вежливее, – и лишь выразил уверенность, что отныне действительно приняты необходимые распоряжения. Это он может передать графу Шептицкому вместе с моей благодарностью. – Обещанный Шептицким ультиматум польского правительства до сих пор, в половине четвертого, не поступил.

Днем у генерала-суперинтендента Бурше и в крепостном лазарете III, где находится наша последняя часть. Бурше сказал, что он определенно ожидает беспорядков в недалеком будущем; и именно со стороны демократов-националистов. – В лазарете – вся нищета войны, много чахоточных, которые заработали болезнь в русском плену, бедняга швейцар, который потерял ногу, сказал со слезами на глазах, что не сможет больше работать по профессии.

Вечером около десяти, ужиная вдвоем с Майером в столовой «Бристоля», мы вдруг услышали в вестибюле отеля громкий гул голосов и шум большой толпы людей; мы подошли к двери столовой посмотреть, что происходит. Вдруг ко мне подбежал официант и тихо