Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Варшава. 27 ноября 1918. Среда

Охрана снова на месте; девять человек в передней комнате с говорящим по-немецки сержантом. Утром приходил Моравский, чтобы представить мне своего заместителя, некоего графа Рачинского. К ноте он не возвращался. Затем прибыл Студницкий, которого из-за найденной у меня в «Бристоле» визитной карточки жестоко травили в газетах. Он хотел бы заполучить польские «восточные провинции», то есть большой кусок России. У поляков разыгрывается аппетит, как у только что вылупившегося из яйца кукушонка. Студницкий – невысокий, немного неорганизованный черноволосый мужчина с красивыми добрыми глазами, очень плохо говорящий по-немецки, но, должно быть, любящий Германию. Теоретик и идеалист, как мне показалось, оторванный от реальности.

Украинец, Николай Лозинский, офицер резерва, служащий украинского торгового министерства, пришел ко мне по поводу угольных транспортов на Украину. Он рассказал, что был избит немецкими черными гусарами во время поездки сюда, в районе Бугского этапа, в Мендзыжеце, без всякой причины. Гусары, человек десять, бродили по улице, и, когда они поравнялись с ним, один отвесил ему четыре затрещины, так что у него в глазах потемнело.

Риттер прислал мне запись разговора, который он сегодня вел с Обер-Остом (майор фон Хепке); в нем Обер-Ост категорически отказывается от немедленной эвакуации западной части Бугского этапа и утверждает, что эта позиция одобрена Верховным командованием армии и Имперским ведомством иностранных дел. Шептицкий сообщает, что, по сведениям из Калиша, к этому городу приближаются немецкие вооруженные части. Нам бы следовало вмешаться.

Вечером ужинали в самом людном зале «Ангельски». Любопытство публики очень велико. Посетители, в особенности дамы, постоянно украдкой оборачивались и смотрели на нас. Сегодня утром в городе вновь расклеены листовки, агитирующие против нас и правительства.

Варшава. 28 ноября 1918. Четверг

С утра ко мне явился капитан Рабиен, генштабист, в качестве офицера связи Обер-Оста при посольстве. Он прибыл из Берлина и лишь в Торне услышал о демонстрациях у «Бристоля». Там ходит версия, что я велел арестовать Пилсудского, отсюда и ярость поляков против меня. Рабиен казался весьма потрясенным обстановкой, которую застал; еще в Торне наспех нарядился в гражданское. Я сказал ему для передачи в Обер-Ост, что, по моему мнению, необходимо принципиальное заявление о нашей готовности в ближайшее время очистить западную часть Бугского этапа. Иначе самое малое, что может свершиться, – это падение нынешнего польского правительства. И тогда большой вопрос, разрешат ли новые, проантантовски настроенные, национал-демократические правители использовать польские железные дороги для эвакуации наших войск с Украины. Вероятно, тогда эти войска силой проложат себе путь через Польшу, Антанта в ответ расторгнет перемирие, и война начнется для Германии в катастрофических условиях заново. Рабиен принял к сведению мои соображения и попросил разрешения посоветоваться с Риттером.

Днем Обер-Ост сообщил, что в Браньске и в других местах польские войска грабят, разоружают и берут в плен немцев. В связи с этим я направил ноту Василевскому.

Из Берлина до сих пор нет указаний, вообще никакого ответа на мои телеграммы по вопросу Бугского этапа.

Вечером ужинал в «Ангельски» с бывшим немецким директором Польского ссудного казначейства Тойснером и Отто Фюрстнером. Заведение было переполнено, играла музыка; присутствовало также много хорошеньких, вполне элегантных женщин. Напротив, в одном из домов, было видно в окно, как легионеры танцуют с девушками. На улице один раз прошагала демонстрация с криками «Долой правительство!». Когда мы уходили, старший официант быстро провел меня через боковую дверь. Фюрстнер, который спускался с Тойснером по парадной лестнице, сказал, что снаружи меня поджидали четверо или пятеро молодых людей, среди них польский офицер; они выкрикивали мое имя, очевидно задумав устроить афронт. Хотят поскорее выслужиться перед Антантой; не очень храбро, но умно.

Забыл, что днем у меня были представители Лодзинского Совета солдатских депутатов с просьбой о зачислении в посольство. Они хотели заняться ликвидацией имущества губернаторства и заботой о германских подданных. Я договорился с ними и обещал зарегистрировать в качестве сотрудников посольства.

Относительно причин коллапса и роли Советов здесь господствуют две противоположные точки зрения. Рот (член Совета солдатских депутатов) дал мне сегодня утром статью для Norddeutsche Allgemeine, в которой Варшавскому Совету ставится в заслугу, что при растерянности и страхе руководящих инстанций (Нете, Безелер) он спас то, что еще можно было спасти, и, по крайней мере, предотвратил всеобщую резню немцев. Тойснер, напротив, обвиняет в коллапсе Советы и отсутствие дисциплины в войсках, что вызвало всеобщее смятение и анархию и дало полякам возможность легко разоружить и устранить оккупационную армию и администрацию. Безелер, по его словам, созвал представителей Советов и попытался уговорить их организованно, вместе с войсками и администрацией, отступить до границы. Но тут Домке, лидер Варшавского Совета, вдруг вскричал: «Не-е, не пойдем; для нас война окончена. Мы идем домой». После этого все в большой суматохе отклонили предложение Безелера и наступила анархия.

В действительности же коллапс, кажется, стал следствием морального разложения войск; они уже сердцем не были в деле, и когда Верховное командование дало толчок, приказав образовать Советы солдатских депутатов, всё рухнуло. Безелер и Нете и прежде не справлялись со своей задачей; теперь это аукнулось. А потом Совет, когда наконец сформировался, действительно спас то, что еще можно было спасти. По крайней мере, предотвратил хаос.

Варшава. 29 ноября 1918. Пятница

Сегодня утром на афишных тумбах появился большой плакат «К оружию», призывающий к войне с Германией. Без подписи. Очевидно, работа национал-демократов на деньги Антанты. В полдень перед этим плакатом повсюду стояли небольшие группы людей, молча его изучавшие. Студницкий, посетивший меня утром, просил не придавать плакату значения.

Днем у меня был Корф по поводу газеты. В новой газете, вышедшей сегодня впервые и, вероятно, финансируемой сторонниками Антанты, в передовой статье «Невидимый посланник» в довольно остроумной и безобидной манере рассматриваются мои отношения с Пилсудским, Пшибышевским и молодой немецкой литературой.

Вечером у меня в «Европейском» ужинали швейцарский консул Веттлер с супругой, Тойснер, Майер и Штраль из посольства. Веттлер едва мог скрыть свои симпатии к национал-демократам как партии капиталистов и к вводу войск Антанты как защите от социализма.

Когда я подвозил Веттлеров домой около полуночи, у дворца на Саксонской площади шумела довольно большая толпа. Разобрать, за Пилсудского или против, было невозможно.

Варшава. 30 ноября 1918. Суббота

Польский камердинер Бискупек, пришедший утром меня разбудить, сообщил, что сегодня ночью «тысячи людей» до 5 утра участвовали в демонстрации перед домом на Уяздовской, 22, где расположен наш офис; они вытащили портье и хотели узнать, где я живу. Портье утверждает, что они угрожали расстрелять его, если он не выдаст мой адрес. Среди демонстрантов было много женщин. Они проникли в наши помещения. Сегодня утром идет снег.

Из утренних газет, которые читает мне в бюро