Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

дружбу». Он выглядит очень больным, лицо бледное и осунувшееся, но всё же с прежним выражением энергии и доброты, и говорил живо и бодро. Он хочет как можно скорее перевести страну в конституционное состояние, сложить с себя чрезвычайные полномочия, которые на него свалились. Социализму необходимо во всём уступать на словах; время того требует. Будет ли исполнение поспевать за словами – это другой вопрос. С большой тревогой он высказался о положении в тылу на Буге[253]. Наши солдаты поджигают там деревни, уводят пленных, это очень опасно для дружбы, к которой мы оба стремимся. Он хотел бы как можно скорее путем переговоров создать там ясную обстановку. Я сказал ему, что для своего посольства уже запросил офицера связи от Обер-Оста; Пилсудский воспринял это с видимым облегчением. Мою очень осторожно высказанную надежду, что он удержится у власти, Пилсудский правильно понял как вопрос и ответил, что опасности видит только на юго-востоке и юго-западе; на юго-востоке – русские и украинские большевики и банды, на юго-западе – очень неспокойная обстановка в районе Домбровы, где революционная искра может перекинуться из Германии в Польшу. В остальном же он идет своей дорогой и дает другим покричать. В Познанской оппозиции он не видит опасности, так как она всегда будет действовать в легальных рамках. Затем мы поговорили еще о кое-каких личных материях, старых воспоминаниях, которые каждый раз радуют Пилсудского. Самое прекрасное время, его подлинная молодость, было, видимо, тогда, когда он сражался вместе со своими легионерами.

Дома мне тайными путями передали из тюрьмы записку: «Глубокоуважаемый господин граф, с 11 ноября в Центральной тюрьме в Варшаве 32 офицера и немецких военных и гражданских служащих без указания причины незаконно содержатся как преступники. Без помощи, отрезанные от внешнего мира. Прошу Вас, господин граф, немедленно предпринять энергичные шаги для нашего освобождения и т. д. Подписано: фон Волковиц, полевой полицейский комиссар». Я велел передать через посыльного устно, что уже взялся за это дело и через несколько дней оно будет улажено.

Варшава. 22 ноября 1918. Пятница

С утра в половине девятого ко мне зашел майор Риттер, чтобы посоветоваться о предстоящих сегодня переговорах с поляками относительно эвакуации войск из Украины. Он назвался представителем Обер-Оста. Я сказал ему, что самостоятельное представительство Обер-Оста в Польше наряду с германской миссией немыслимо; договоры, которые он заключит без участия представителей германского правительства, в той части, в которой они затрагивают политические вопросы, я признавать не буду. Он воспринял это известие довольно кисло. В половине одиннадцатого я нанес визит Неневскому, заместителю начальника Генерального штаба, с которым раньше служил вместе в штабе Герока. Едва я вернулся домой, без предупреждения в одиннадцать ко мне с адъютантом явился Пилсудский. Вчера он подписанным им самим декретом стал диктатором Польши. Тем более неожиданным был его визит, поскольку главы государств обычно лично ответные визиты не наносят. В ходе беседы он сослался на свои вчерашние слова о нашей общей задаче превратить старую германо-польскую вражду в новую германо-польскую дружбу и добавил, что обстановка на Бугском этапе ставит под угрозу успех этой задачи; тем более что после решения вопроса о Львове[254] проблема Бугского этапа окажется в центре всеобщего внимания. Взятие Львова он подтвердить не мог, но сказал, что оно произойдет со дня на день. С гордостью упомянул, что стянул и послал туда старую добрую Первую бригаду Легионов. При этом сказал, что польская армия насчитывает в настоящее время 30 000 человек, которые недели через две будут достаточно обучены. Он пробыл около получаса, болтал, смеялся, рассказывал о жилищных планах – хочет переехать в небольшой дворец, а сейчас у него нет, кажется, и второй рубашки – и с гордостью показал почетную шпагу, подаренную ему Легионами после двух лет войны.

Сразу после Пилсудского пришли министр иностранных дел Василевский и его заместитель Филипович. Во время этого ответного визита на мой вчерашний они изложили пожелания относительно въезда Ледницкого и одного польского комиссара в Обер-Ост. Обер-Ост, судя по показанной мне Риттером телеграмме, принципиально отказывает польским комиссарам в разрешении на въезд. Василевский назвал себя специалистом-этнографом, особенно в вопросах, касающихся русских окраинных народов и восточных евреев. Этим, вероятно, и объясняется его назначение сейчас министром иностранных дел. Не без авторского тщеславия он назвал мне две свои работы: «Восточные провинции Польского государства» и «Еврейский вопрос в Царстве Польском». Он также осведомился о Каутском, у которого работал, не будучи знаком лично. Я обрадовал его известием, что Каутский – товарищ статс-секретаря в ведомстве иностранных дел.

Днем, под натиском посетителей, диктовал первый доклад о положении в Польше. В половине восьмого пришел Гуттен, который просидел у меня в ванной комнате с утра не вылезая, потому что сначала я встречался с Пилсудским, а потом с Василевским. Гуттен ругал Обер-Ост и Бугский этап, где наши солдаты будто бесчинствуют, как дикари, убивают людей, поджигают дома и т. д. Он настоятельно рекомендовал мне сегодня еще нанести визит начальнику Генерального штаба графу Шептицкому. Не прошло и десяти минут после ухода Гуттена, как Шептицкий дал знать, что должен переговорить со мной сегодня вечером по чрезвычайно срочному делу. Я ответил, что приму его в половине одиннадцатого.

Я пригласил на обед Риттера и его адъютанта Петри. Риттер проинформировал меня, что переговоры, которые он и майор Шмидт по поручению Обер-Оста вели с Шептицким об эвакуации наших войск с Украины, сегодня сорвались, поскольку Шептицкий неожиданно потребовал немедленно очистить весь Бугский этап. Риттер отказался вести переговоры дальше, так как уполномочен заниматься лишь военными, а не политическими вопросами, которые должны решаться только между правительствами. Поэтому Шептицкий и хочет говорить со мной. Подозрительно в этом внезапном требовании то, что вот уже два дня я полностью отрезан от всякой телеграфной, телефонной и радиосвязи с Берлином, якобы из-за помех.

Ровно в половине одиннадцатого Шептицкий явился ко мне один и устно выдвинул требование, чтобы мы немедленно очистили Бугский этап к западу от Буга, в противном случае Польша обратится за помощью к Антанте. Он несколько раз подчеркнул, что говорит как начальник Генерального штаба, и добавил, что завтра это же требование мне официально предъявит правительство. Итак, я оказался в ситуации, когда я полностью отрезан от своего правительства, а мне предъявлен едва прикрытый ультиматум. Шептицкий обосновал требование зверствами, якобы совершенными нашими солдатами, но эти действия он, впрочем, сам признал почти неизбежными в условиях партизанской войны, когда я напомнил ему о злодеяниях австрийской армии, в которой он служил еще год назад. Однако возбуждение общественного мнения уже так велико, что никакое польское правительство не может ему противостоять. В действительности же, конечно, наша слабость и