Золотая легенда. Святые мужи - Иаков Ворагинский

Впоследствии, уже после его рукоположения, узнав, что процедура назначения нового епископа при живом прежнем запрещена церковным уставом, он писал и говорил о том, что никогда бы сам этого не сделал. Он сожалел о содеянном и никоим образом не хотел, чтобы это случилось с кем-нибудь еще. Он сделал все, чтобы вынудить Совет епископов принять закон, требующий полного оповещения о статутах Святых Отцов тех, кому предстоит рукоположение. Мы можем прочитать об этом в его «Исповеди»: «Я чувствовал, что Господь никогда не был более недоволен мной, чем тогда, когда я, недостойный быть даже гребцом, был поставлен у руля церкви».

Его одежда, обувь и белье не были ни слишком элегантны, ни слишком бедны, но всегда умеренны и уместны случаю. Мы читаем, что сам он говорил о себе: «Признаю, что стыжусь дорогого платья, и потому, если таковое дают мне, я продаю его, ибо если само платье не может принадлежать всем, то можно разделить на всех его стоимость». Стол его был скуден и редок, но наряду с зеленью и овощами там всегда было мясо для болящих и прочих гостей. За столом он предпочитал посту чтение или добрую беседу, а против язвы злобных слухов оставил следующие строки:

Действительно, как-то раз один из его ближайших друзей-епископов распустил язык, разразившись пренебрежительными замечаниями, и Августин нашел для него жесткие слова, заявив, что если тот не перестанет, то он покинет застолье. В другой раз он пригласил на обед кое-кого из друзей, и один из них, более любопытный, чем остальные, зашел на кухню, где не обнаружил ничего, кроме холодной еды. Приятель вернулся к Августину и спросил, какие же блюда хозяин приказал подать к обеду. Августин, который никогда не интересовался такими вещами, ответил следующее:

— Знаю не больше твоего!

Августин говорил, что у святого Амвросия он выучился трем вещам. Первое — никогда и ни для чего не ухаживать за женщиной, второе — никогда не одобрять того, кто хочет стать солдатом, и третье — никогда не принимать приглашений на обед. Причина первого в том, что он и она могут не подойти друг другу и начнутся ссоры. Второго — в том, что солдаты могут быть использованы и не на правое дело, и тогда тебе будет стыдно. Третьего — в том, что ты можешь не удержаться в пределах умеренности.

Его чистота и его скромность были таковы, что в своей «Исповеди» он признается и униженно обвиняет себя перед Богом в грехах столь ничтожных, о которых можно было бы и вообще не думать. Так, например, он обвиняет себя в том, что однажды, когда был мальчиком, вместо того, чтобы пойти в школу, он играл в мяч; или в нежелании читать и учиться по своей воле, а не по понуждению родителей и наставников; или в той радости, что юношей ему доставляло чтение поэтических басен, таких как «Эней»; или за слезы по поводу смерти Дидоны от любви; или в украденных у родителей со стола или кладовой безделушках из желания поделиться с приятелями; или в жульничестве во время мальчишеских игр. Он обвиняет себя, шестнадцатилетнего, в краже груш с дерева, стоявшего около их собственных виноградников. А также признается в том скромном удовольствии, которое получал от еды, и говорит:

— Ты, Господи, «научил меня принимать пищу, как лекарство. Но пока я перехожу от тягостного голода к благодушной сытости, тут мне как раз и поставлен силок чревоугодия. Самый этот переход есть наслаждение, а другого, чтобы перейти туда, куда переходить заставляет необходимость, нет. Поддержание здоровья — вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется удовольствие — спутник опасный, который часто пытается зайти вперед, чтобы ради него делалось то, что, судя по моим словам и желанию, я делаю здоровья ради»[252]. «Пьяницей я никогда не был»[253], но опьянение иногда побеждает Твоего слугу. «Кто бы он ни был, он велик и да прославляет он Имя Твое. Я не таков; я человек и грешник»[254].

Его мучает подозрение, что он слишком любит запахи, и он говорит: «Чары запахов меня не беспокоят. Их нет — я их не ищу; они есть — не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них. Так мне кажется, но, может быть, я и ошибаюсь… В этой жизни, которая называется „сплошным искушением“, никто не может быть спокоен за себя: если он мог стать из плохого хорошим, это еще не значит, что он не станет из хорошего плохим»[255].

О злоупотреблении чувством слуха он говорит следующее: «Услады слуха крепче меня опутали и поработили, но Ты развязал меня и освободил… Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение, чем то, о чем поется, я каюсь в прегрешении; я заслужил наказания и тогда предпочел бы вовсе не слышать пения»[256].

Он обвиняет себя и в сладострастии зрения, замечая, что получает слишком много удовольствия, видя бегущую собаку, или, бродя по полям, радуется, глядя на охотников; или в том, что много времени проводит дома, любуясь на работу пауков, плетущих свои тенета. Он признается в этих грехах перед Господом и говорит в этой же книге, что они отрывают его от