Тарья берёт своё - Анна Ледова

якутских шаманов? Что женщины, что мужчины в нор-коле нормальными голосами пели. Я быстро перешла на магическое зрение и глазу не поверила: земная стихия, идущая от пола, вдруг завихрилась, завертелась… Это что же, действительно можно её голосом до настоящей магии утрамбовать⁈ А потом и сделать с ней что-нибудь этакое без всяких чертежей?

Когда у Тарьи кончилось дыхание, шаман довольно крякнул. А потом велел выбрать себе инструмент из развешенных по стенам и разложенных на нарах. Тарья тронула струны санквылтапа, потом провела пальцем по подобию арфы — тор-сапал-юху. Шаманскому бубну-койпу уважительно поклонилась, но даже подходить не стала.

Несколько инструментов взяла в руки, примерилась. И ещё некоторое время делала вид, что не может выбрать, хотя внутри-то давно уже всё решила. А потом уверенно взяла с пристенной лавки варган, закусила и тронула язычок, издав чистый глубокий звук.

— Этот.

И — вот мелкая упрямица! — с вызовом посмотрела на Тохту.

Я внутри расхохоталась. Что, на измор решила брать? Пока пумасипу ему от всей души не причинит, не отстанет?

Тохта — сидел он у чувала, как обычно и сидят маньси: одна нога подогнута по-турецки, вторая вытянута — приподнял голову, но и бровью не повёл. Отблески огня плясали на гладком, ничего не выражающем лице, а я присмотрелась (ладно, не я, Тарья!) внимательно и поняла, что у него ни над губой, ни на широком подбородке ещё ничего не растёт. Да он ведь даже младше Саши Ланского будет! — вдруг поняла я. А серьёзности и выдержки на пятерых Брониславов хватит. Но, сдаётся мне, младшенькая моя и такого с собой считаться заставит.

На том первый урок и завершился.

Глава 40

С того же дня от большинства домашних дел Тарью освободили, а Касым-ойка наказал каждый день приходить к нему.

— Ишь, песенки распевает, — шипела Аграфена. — Дурь это всё! Дикарство какое-то. Нащупали эти первобытные кой-какую силушку — и туда же: сразу шаманы великие, с богами якобы говорят, волю их передают… Чурбанам молятся! Дурят таких же болванов диких. И добро б деньгой брали, так за еду же! А я-то тебе по науке всё, по уму! Кто тебя ещё научит, коль не я? Академиев-то тебе пока не светит. Вон, Мишка своих двояшек старших в захолустный Тобольск едва снарядил, так и то доучиться денег не хватило… А раньше-то! Каждого юнца в Московию отправляли, да ещё порой и ублюдков, бывало, если больно способные были… И к каждому-то Барятинскому все профессора с уважением, а то и сам ректор, бывало, в пояс кланялся. А дом-то каков у нас в столице был! Каменный, в четыре этажа, три сотни лет без малого под нами простоял… А уж сколько балов он перевидал… Продали, ироды! За сущее копьё ведь продали! Это Севка всё, Мишки с Ромкой отец да дед твой — ох, карты любил, вот и проигрался, дурень. Мало я его, внучка́, порола…

Ну, всё, оседлала прабабка любимого конька. Как прежде сильны были Барятинские, да как ныне измельчали. А вот, конечно, придём мы с Тарьей — случайное вогульское отродье, позор семьи — и сразу всё наладится.

Когда Тарья под аккомпанемент очередной такой отповеди завернула какую-то совсем уж невозможную руладу, отрабатывая выученные фонемы, Аграфену снесло — вот клянусь, снесло! — на полметра порывом невидимого ветра.

Пока что она выпевала только отдельные звуки, большему Касым-ойка ещё не учил. Но и те — до изнеможения, до хрипоты, до саднящего горла. А когда пропадал голос, Тарья бралась за варган и тоже до зудящих губ отрабатывала то же самое, но инструментом.

Я внимательно следила при этом за происходящим в магическом спектре. И… не знаю, как, но оно работало. Это не была сырая стихия, с которой мы уже более-менее сладили, но это не была и та магия, которую показывала Аграфена. Никаких светящихся ниток, но вокруг появлялись яркие точки, которые можно было закручивать, тоже уплотнять или рассеивать. Вот вихрем такой светящейся россыпи Тарья и отмахнулась от не ожидавшей подвоха прабабки.

Обиженная Аграфена не проявлялась аж три дня. А когда-таки соизволила, то, поджав губы, пробурчала:

— Ну, может, и такое на что-нибудь да сгодится. Да горло смажь чем-нибудь! Нужна ты мне такая… И так безъязыкая, дак теперь ещё и безголосая будешь? И пополощи, пополощи, уж в травках вогулы твои поболее моего смыслят…

Тохту Тарья взялась осаждать с не меньшей маниакальностью, чем Медвежуй нас когда-то. Не уверена, что там присутствовал романтический интерес, а если и был, то Тарья тщательно это скрывала даже от меня. Скорее её задевало снисходительное равнодушие юноши, в глазах которого мы были неразумным ребёнком. А он, можно подумать, весь такой взрослый и разумный.

Тщеславной, кажется, Тарья не была. По крайней мере не строила из себя кого-то, кем не являлась, или кого-то, кем хотела быть. Наши магические способности при нём не выпячивала, знатным происхождением не бахвалилась. А что до флирта — так этим там точно не пахло. Это Аграфена сколько угодно могла ворчать, что Тарья якобы глазки строит. А я-то тоже пожила и точно скажу: таким тяжёлым, пристальным взглядом исподлобья ни одна девица — хоть вогулка, хоть русская — завлекать зазнобу не станет.

Нет, ей, кажется, просто хотелось признания. Что не ребёнок, что не глупая, а тоже кое-что понимает. И что своя, не чужая.

И за спасение, конечно, хотела достойно отплатить. Да только как, если тебя всерьёз не воспринимают? Не тесёмку же бисерную спасителю в благодарность сплести. Ей-то хотелось по-настоящему: чтобы пумасипа достойная вышла, соразмерная. Чтобы она сделала что-то хорошее в ответ, и Тохта бы с уважением так взглянул, и чтобы должной она себя больше не чувствовала.

Нам, кстати, Маась бисерную повязку на отсутствующий глаз сплела. Аккурат на следующий день после того, как Тохта спросил как бы невзначай:

— Глаз твой где?

— Анекве отдала, — так же коротко ответила Тарья.

Большего он и не спрашивал, как будто это нормально — мёртвому предку часть себя отдать. Ах да, чёрт… В их-то понимании как раз нормально.

Ну что ж, Тарья своего добилась.

Уже пару недель она подстерегала Тохту по утрам на излюбленной им ворге — оленьей тропе. Во всеоружии: на лыжах, с коротким ножом — и где только успела раздобыть! — с дневным запасом еды в берестяном пе́стере на лямках за спиной. Сама же этот короб-рюкзак и сплела.

Не выдержав очередного сверлящего