Тарья берёт своё - Анна Ледова

Периодически он окроплял бубен веточкой полыни, а в конце действа вылил остаток молока на мембрану и, осторожно поглаживая, втёр его в натянутую кожу. Замолчал. И наконец поднял лицо и вперился в нас взглядом.

Определять возраст маньси я не умела, но этот был стар: седые космы, изрезанное морщинами тёмное лицо, а глаза совсем выцветшие. Что делать-то нужно? Поклониться? Поприветствовать как-то, проявить уважение? Но Тарья молчала и не двигалась, так же смотря на него в упор.

То, что сперва мне показалось бесформенным комом, оказалось длинным кафтаном из оленьей шкуры, поверхность которого полностью была покрыта многочисленными деталями. Металлические кольца, колокольчики, ленты, костяные пластинки. С рукавов, ворота и железного обруча на лбу свисала бахрома с подвесками, и каждое движение сопровождалось позвякиванием.

— Фу-ты ну-ты, в гляделки теперь играть будет, — вновь заворчала бабка. — Нечего тебе тут делать, плохое место, да и старик уж больно глазастый…

— Ми́нэн, — коротко бросила в сторону Тарья. — Уйди.

— Са́мпаль во́псын хо́тпа? — заинтересованно спросил шаман, склонив голову и прищурившись.

По-русски это — «человек, который кое-что видит и слышит», тут же дала понять Тарья. То есть способный видеть потусторонний мир и духов. Спрашивает, провидица ли я.

— Ай-е, — буркнула Тарья. — Ам ща́щеквам — бабка тут моя. Ка́нтын а́неква…

— Бабка — хорошо. Сильный предок, хорошая защита тебе, — кивнул шаман.

— Ну, хоть пугало это ряженое дело говорит, — фыркнула Аграфена. — Бабку слушать надо, так что давай, девонька, отсюда потихоньку…

— Говорливая больно только, — внезапно перешёл на русский шаман. — Тяжёлая душа, беспокойная. Жадностью мается. Пока не отдаст, не успокоится. А ты думай, руска ты или маньси. Это ты без бабки можешь, а бабка без тебя нет, вот и прилепилась.

— Да ты что, старый пень, несёшь-то⁈ — взвизгнула Аграфена…

…Но шаман уже метнул в неё какой-то оберег, сорванный с виска, и бабка растворилась в воздухе с жуткими ругательствами. И ведь не промазал… Неужели тоже её видит⁈

— И сама ты опасная. Два дыхания у тебя, а нельзя человеку две лылы иметь. Беда от тебя будет.

Э-э-э… А я разве не утьщи-тень? Ну, так много не мало… Сколько там вообще душ положено иметь: четыре, шесть? Или у утьщи своего сознания быть не должно, вот старик и беспокоится, что я тоже лылы? В самый корень, значит, зрит. Похоже, менквом быть — и то меньшее преступление. Ох, чую, снова нам пристанище искать… А по зиме мы далеко не уйдём. И вряд ли в этот раз нас до Барятинских с ветерком довезут. А больше-то некуда.

Шаман молчал, молчала и Тарья. Я было дёрнулась: уж какие-нибудь слова да найду, сумею убедить, чтобы хотя б до весны оставили! Но Тарья решительно пресекла мои попытки перехватить контроль над телом: жди.

— То́хта говорит, в Ёлы пала зайти можешь, а выйти не умеешь. Но земля тебя слушается, — наконец отмер старик. — Показывай, что знаешь, няйт нэ. Думать буду.

«Справишься? — тут же заволновалась я. — Он же сейчас тебя тоже шаманкой назвал? Шаманкам-то можно чуть другими быть? Мало ли, сколько у них этих лылы… Давай, может, я?».

Сама-то она ни со стихией, ни с магией раньше не упражнялась, но Тарья упрямо мотнула головой. Потянулась к земле, и та послушно отозвалась дрожью. Проваливать или дыбить пол не стала, но вытянула из него крупный камень, а в чувал подкинула полешко, даже не взглянув на него и, конечно, не прикоснувшись.

— Мало, — поморщился шаман и кивнул Тохте, тому самому охотнику, что хмуро стоял поодаль. Охотник снял со стены продолговатый струнный инструмент в виде лодки и передал санквылта́п нам. — Покажи, как петь умеешь.

Петь?.. Это ещё зачем? Пением-то что намагичить можно⁈ А-а… А ведь охотник игрой на варгане проход из Промежути и открыл, получается… И ещё чуть раньше: когда что-то коротко напел, а Медвежуй, как нашкодивший щенок, уши прижала. Тогда… А как это вообще? Магия же на глифах построена. Заклинания-то графичные, визуальные. Вербальных же нет!

— Я по-другому ха́щтал ва́рмаль делаю, — Тарья снова мотнула головой.

Напряглась, сосредоточилась и — умница моя! — вытянула из уплотнённой стихии неровную нитку магии. На крохотный светошар хватило.

А, съели? Ну, что на это скажете⁈.

— Руска, — презрительно усмехнулся шаман, нисколько не удивившись. — Они так учат.

— Маньси! — гордо вздёрнула нос Тарья. — Дочери Ахтамака дочь.

— Ахтамак а́пыг? — мгновенно подобрался старик. — Внучка? Ахтамак Сартынья о́лы?

И буквально впился в нас жадным взглядом. Что бы это ни значило, а количество лылы в нас, кажется, вдруг стало неважным. Равно как и магические умения, столь отличные от привычных ему шаманских практик.

Теперь точно не прогонят, поняла я. А вот выпустят ли…

Глава 38

В чём был интерес Касы́ма-о́йки — так звали шамана-старика — он нам, конечно, объяснять не стал. Просто сказал: «Живи тут». Мы и жили.

Пауль этот назывался Касымья́, а что имя шамана звучало так же, совпадением не было. Касым-ойка был не только местным шаманом, но и старостой, так что имя это получил не от рождения, а за заслуги, когда стал самым уважаемым человеком в поселении.

Мы остались в том же нор-коле, он-то и принадлежал семье шамана, пусть сам Касым-ойка жил отдельно. Охотник Тохта оказался его внуком и учеником, потому те женщины, отмывшие и накормившие меня в первый день, его тогда безропотно послушались. Одна из них — немолодая Ма́ась — оказалась женой его родного дядьки; вторая, Е́нько, была старшей и ещё незамужней сестрой, поэтому до сих пор жила с родными.

Нас ни в чём не обделяли, но и преференций никаких не делали. Мы получали еду из общего котла наравне с прочими домочадцами, а если забивали оленя или разделывали дичь, то куски нам доставались поменьше, но столько же, сколько обычно давали младшему поколению. Лучшие части — сердце, печень, язык, костный мозг, глаза и прочие деликатесы — понятно, главе семейства. Рёбра, мясо с ног — добытчикам. Хозяйке — хранительнице очага, и прочим полноценным работникам отдавали мясо попроще и то, что можно пустить на заготовки: кости, кишки.

Разнообразием еда не отличалась: рыба, мясо, хлеб. Добытое варили, коптили, сушили, вялили, жарили, ели сырым. Похлёбки — уху или