Тарья берёт своё - Анна Ледова

Осмотрелась: вышли мы у подножья невысокого круглого холма со срезанной верхушкой, и вот ту ровную площадку природа будто обошла стороной. Ни снежинки, ни деревца, лишь утоптанная голая земля да частокол остроголовых идолов — просто грубо отёсанные брёвна со схематично прорезанными лицами.

Один был укутан во множество одёжек, из второго зверем дикобразом торчали ножи, на третьем высилась островерхая шапка. Зато в их основании какого только добра не было. Железные и костяные фигурки, бисерные ленточки, деревянные чашки с засохшей едой, охотничьи луки в миниатюре, кости… Очень много костей, крупных. И, кажется, я даже видела в их куче белеющие фаланги чьей-то кисти — до содрогания пятипалой…

«Куль нёр, — подсказала Тарья. — Чёртова гора».

Пока я глазела на сакральное место, охотник деловито проковырял ножом отверстие в одном истукане, покопался в лузане и вставил в дырку крошечный кристалл. Магический кристалл. А откуда они берутся — это любой ребёнок знает… Я сглотнула. Это он, значит, вот так? Ножом и стрелами?.. Замочил какую-то промежутскую тварь, вырезал из неё кристалл, а теперь жертвует это немыслимое богатство своему богу за удачную охоту?

Боясь осквернить чужое капище неосторожным действием, я полностью передала контроль над телом Тарье: это её мир. Та же, не испытывая ни священного трепета, ни страха, сама полезла наверх и первым делом положила ладони на землю.

Облегчение испытали мы обе, когда родная стихия откликнулась ласковой волной и холм под ногами чуть содрогнулся. Охотник внимательно посмотрел на нас, но ничего не сказал. А после вытащил из-за крошечного амбарчика припрятанные широкие лыжи, подбитые мехом, неодобрительно осмотрел моё драное пальтишко и стоптанные кожаные сапоги, покачал головой.

Кивком велел встать на лыжи и споро зафиксировал меня на них, перетянув сапоги кожаными ремешками. Сам встал позади, вплотную, стопа в стопу, и тоже закрепил свои кисы. Легонько толкнул меня ногой под правую коленку, одновременно продвинув лыжу вперёд. Так же поступил с левой, и ещё несколько коротких шажков проверял синхронность движений. Из-за разницы в росте пока выходило не очень: его колени упирались в заднюю часть бедра, из-за чего меня немного заваливало вперёд, но наловчиться можно.

Видимо, охотник посчитал так же и решил проблему с заваливанием по-своему. Расстегнул пояс, задрал лузан, и сверху на меня опустился тесный суконный мешок, погружая в душную темноту. Затем раздался треск раздираемой ткани, и моя голова тоже пролезла в узкую горловину, уперевшись затылком в опушку поднятого капюшона малицы, а на макушку опустился чужой подбородок. Вогул ещё поёрзал, примеряясь к такой неудобной ноше под лузаном, вжал меня спиной ещё теснее в свою малицу, подёргал за плечи, чтобы опустила их, и мы пошли.

Приноровившись, охотник вскоре перешёл на размеренный бег, а Тарья, поначалу путаясь в ногах, вскоре уловила ритм и расслабилась, спелёнатая и ведомая.

Места явно были хоженые — снег плотный, утоптанный, и вогулу знакомые. Оба молчали, берегли дыхание. Морозец щипал за щёки, у меня открытым оставалось лишь лицо, зато телу было тепло, а макушку согревало чужое дыхание. Длинный щекотный мех капюшона лез в уши, и почесать их никакой возможности не было — руки скрещены на груди под лузаном, широким для одного, но слишком тесным для двоих.

Лыжи легко скользили по снегу, и я впала в какое-то медитативное состояние, вдруг осознав, до чего же устала. Устала постоянно контролировать тело, куда-то плыть, идти, бежать, искать еду, что-то делать, думать… А сейчас было хорошо.

И как же я соскучилась по живым людям… И чувствовала, как Тарью, недоверчивую от природы, сейчас тоже накрывает спокойствие и уверенность. Кто этот человек, зачем он здесь — неважно. Тарья верит ему, а я ей.

— Ёмас? — спросили сверху спустя час или два.

Тарья кивнула: ёмас. Всё хорошо.

А спустя ещё какое-то время впереди вырос незнакомый пауль.

Глава 36

Мы въехали в поселение под заливистый лай собак, три или четыре сразу рванули к охотнику, извиваясь всем телом вслед за хвостами и аж подвывая от радости. Другие насторожились, учуяв от меня запах росомахи, но Медвежуй ещё на подходе убежала в лес.

Мы очень устали, едва не валились с ног. Тарья стояла до сих пор лишь на чистом упрямстве и при поддержке вогула, и то он последний километр уже работал ногами за нас обоих, переняв на себя лишний вес.

И всё же я почувствовала, как в «соседке» при виде немудрящих жилищ посреди тайги разливается тепло, радость узнавания, ощущение чего-то родного, но давно забытого. Это я рассматривала пауль во все глаза, подмечая детали чужого быта — в прошлый-то раз, семь лет назад, ничего толком увидеть не довелось.

Увидела несколько островерхих чумов, покрытых оленьими шкурами в несколько слоёв, и каждый был сложен не менее чем из трёх десятков жердей — основательная такая конструкция. Какие же они большие… И сколько же шкур надо только на один такой? Да тоже не меньше тридцати… Мне отчего-то мнилось, что чум — это что-то маленькое, лёгкое, покрытое берестой и ветками. «Ай, смешная ты, йигирись, — вдруг рассмеялась Тарья. — Берестяной чум — это же туи ёрнкол, летний. А зимний — вот такой. И шкур больше надо. На один только нюк десять, да на мюйко, поднючье — ещё столько же. Один чум — четыре нюка. Это восемь раз по десять шкур надо».

Ого, да это ж целое стадо… Недешёвое такое жилище выходит. А их тут… Четыре? Пять.

Стоп. Нет, не это меня поразило сейчас. А лёгкий и счастливый смех Тарьи. Как давно она не говорила со мной так длинно и так охотно!

«Смешная, ага, — согласилась я, тоже расплываясь в улыбке. — И глупая. Совсем ничего не знаю. А ты мне тогда рассказывай, ладно?».

Деревянных построек тоже хватало. Три больших и явно жилых срубных дома — нор-колы, над каждым из трубы вьётся дымок. Снова амбары на «курьих ножках» — побольше и совсем маленькие. Вешала и навесы — для сушки мяса, рыбы и сетей. Большой олений загон, а перед ним несколько особей на привязи, ещё пара впряжена в нарты. Степенные, вальяжные, я аж залюбовалась мощными красивыми животными.

Вслед за собаками навстречу вышли и люди. В основном, мужчины — с непокрытыми головами, несмотря на мороз; лица обветренные, грубые. В тех же малицах либо парках мехом наружу, лузаны поверх, на