Тарья берёт своё - Анна Ледова

нитях. Наверняка всё это имеет магическую ценность, но прикасаться к чему-либо я остереглась. Лоб вон уже чесался. Я отёрла его рукавом, хотела ещё водой промыть, да фляга осталась в мешке, а где теперь тот мешок… Лишь бы других форм жизни не встретилось — ну, тех, что могут двигаться быстрее меня и не прочь закусить чужеземной гостьей.

Откуда монстры приходят-то? Может, где-то в этих лабиринтах такая же плёнка имеется, отделяющая это место от их мира? А когда прорывается, так твари и устремляются сначала сюда, а потом и в наш мир выход находят? А в спокойное время Промежуть — вроде как тамбур, отстойник. Неизвестно. Наверняка находились и другие отчаянные головушки, что сюда совались. Да только не выходил никто, чтобы об этом рассказать. И выйду ли я…

Блуждая бесконечными коридорами, я вдруг поняла, что утратила кое-что важнее, чем связь со стихией, — ощущение времени. Я остановилась и обнаружила, что не могу сказать, как давно попала сюда. Начала отсчитывать секунды вслух и уже на пятой с ужасом поняла, что просто не чувствую их длительность. Кажется, между второй и третьей прошла вечность. А четвёртую я называла вообще? Не помню. Кажется, когда-то давно… Но что есть «давно»? Что есть «сейчас» и «скоро»?

— Шесть… семь… — стиснув зубы, упрямо забормотала я, отстукивая ритм пальцем по руке. Нет, или только собираясь отстучать… А почему тогда ноет тыльная сторона ладони, будто я долбила по ней часами?..

Нет, ну должна же быть привязка ко времени! Вот голод тот же… Когда я ела в последний раз? Сейчас я хочу есть? Чёрт, есть я всегда хочу… А как давно — не понять.

Но пространство! Пространство же есть! Его можно замерить шагами… Да вот хоть нитку оторвать, положить и отступить, а над ней световик оставить… Нет, нет, я точно оставляла его на «полу», а не на стене…

Пространство тоже надсмехалось, искривляясь: то удлиняясь, то укорачиваясь. Вскоре меня начали подводить зрение и слух — мерещились чьи-то длинные тени и шёпот, а выхода, сколько бы я ни бродила, всё не было.

— Значит, так оно всё закончится? — в отчаянии крикнула я — ну хоть звуки тут ещё были. — Просто сойду с ума⁈ Навеки останусь блуждать чёрт-те где?..

— Ей, хо́тьют тот? Хо́тьют ты́и ла́ви? — внезапно откликнулись на мой вопль слева…

Нет, справа… сверху? Я не понимаю, откуда шёл голос! Не говоря уж о том, что не понимаю слов… Они человеческие вообще? Или снова галлюцинация?

— Ей, ты ам тыт! — встрепенулась Тарья. А после заорала во весь голос: — Ам тыт! Нан хот олэгы́н? Тыг йи́ен!

И из-за поворота вышел человек.

Глава 35

— Нан мак? — настороженно спросил человек, держась за рукоять ножа.

— А́тхунь. Ос нан? — попятилась Тарья. — Ма́нос ка́нтын лы́лы?

Про «кантын лылы» я уже слышала, это значит «злой дух». Кажется, оба спрашивают друг друга, настоящего ли человека видят перед собой. Пока они обменивались напряжёнными короткими фразами, я, будучи лишь наблюдателем, рассмотрела чужака.

Впрочем, Тарья сделала это быстрее и уже послала мне волну уверенности: «Хорошо, правильно одет. Не менкв». У менква, прикидывающегося человеком, непременно либо лузан наизнанку, либо малица капюшоном вперёд, либо штаны не в чулки заправлены, а наоборот.

Лузан — широкая суконная накидка без рукавов поверх малицы — вроде и впрямь была надета правильно: вместительными карманами для добычи внутрь, а не наружу. И из-за спины выглядывали топор и лук с колчаном — тоже в нужных петлях. И ещё подпоясан основательно так: сам ровдужный ремень — с железными и костяными накладками, а на нём деревянные ножны, расшитые бисером мешочки, чьи-то клыки — как бы не медвежьи, амулеты-меховушки, фигурки-подвески…

На грудь вогула спускались две тонкие чёрные косицы, а сам он на лицо оказался неожиданно молод. Скуластый, лицо чуть вытянутое, а глаза-щёлочки так и сверлят недоверчивым взглядом.

…Кажется, сговорились. Из непонятных мне слов я вычленила лишь общую канву диалога, и в моём понимании это звучало примерно так:

— Зачем тут? — хмурился вогул.

— От плохого зверя бежала.

— От тулмах? — охотник уже наполовину вытянул нож, когда Медвежуй нехорошо зарычала, не зная, куда ей деваться: с одной стороны вроде почти признанный ею человек, а напротив — совсем чужой и опасный.

— Тулмах ам ётум. — Тут Тарья по-хозяйски шлёпнула Медвежуй по мохнатой голове. — Со мной. Другой зверь был. Отсюда пришёл. Совсем люль.

Охотник уважительно посмотрел на росомаху, на нас, задвинул нож обратно, что-то коротко пропел, отчего Медвежуй вдруг прижала уши. Я не вмешивалась.

— В Ёлы пала дальше будешь или пойдёшь?

— Пойду, — уверенно кивнула Тарья за нас обеих.

Кажется, он имел в виду «пойдёшь со мной?», и Тарья именно на это и согласилась. Мансийский сам по себе лаконичный язык, да ещё я не понимала слов, лишь улавливала интонации и общий настрой Тарьи. Но, похоже, нас отсюда выведут и человеку этому можно верить.

Охотник уверенным шагом пошёл вперёд, велев Тарье держаться за него, а Тарья заодно ухватила притихшую росомаху за шкирку. И вновь он сворачивал в места, где и поворотов-то не было, словно знал Промежуть на каком-то другом уровне. Выбирал пути, которых я не видела. Больше не говорил, просто шёл.

Остановился он в совершенно неочевидном для меня месте — ну, ничем оно от других не отличалось: ни в обычном зрении, ни в магическом! Сунул руку в боковую прорезь лузана, выудил оттуда кожаный мешочек, а из него продолговатый металлический предмет в виде ключа. Зажал в зубах инструмент, легко тронул выступающий язычок, и тот отозвался коротким вибрирующим звуком.

«Варган», — подсказала Тарья. Прикрыв глаза, охотник повёл свою странную мелодию: низкие и гулкие вибрации, наполнив воздух, сменялись короткими рваными ударами, плавные и тягучие ноты вдруг рассыпались мелкой звонкой дробью. Ритм завораживал, убеждал, подчинял, меня аж до костей пробрало — и не меня одну.

Стена, которой и рассказывал варган свою историю, замерцала, истончилась, превращаясь в ту же ячеистую плёнку, через которую я попала сюда. В неё охотник и шагнул, потянув за собой, а я, сделав в нормальном мире — небо! деревья! родная тайга! — первый шаг, тут же провалилась по колено.

В рыхлое, белое, скрипучее.

По лицу хлестнул колючий морозный ветер, глаз слепило искрящейся белизной, раскинувшейся вокруг, но никакой магии в этом уже