Тарья берёт своё - Анна Ледова

— А если бы глиф… символ был большего диаметра, то и шарик бы увеличился?

— А как иначе-то. Сколько нарисовала, столько и получила. Ой, ладно, щедрая я сегодня… Будет тебе и третий урок. Смотри. Ты вот нитку сплела, и магии в ней было одно какое-то количество. Закрутила бы меньшую спираль — не со сливу, а с орех, допустим — вышло бы меньше да ярче. А можно и с арбуз печать загогулить — ну, если нить не порвётся — тогда бы и световик получился большой, но тусклый. Понимаешь хоть?

Да именно это как раз и понимаю! Господи, ну хоть что-то можно объяснить физикой! Что ж непонятного! Напряжение в сети одно, но можно либо одну лампочку в шестьдесят ватт на кухне включить, либо на тридцать светодиодов развести освещение по всей квартире!

Аж смех от такого облегчения прорвался! Ну, хоть какие-то у этой грёбаной магии есть законы!

«Фонарик» провисел полтора часа, после начал гаснуть и вскоре истаял в воздухе. Но это была моя собственная магия! Я смогла своими руками сотворить свет!

Доступной мне стороной дара я занималась тоже. Отрабатывала отъём эмоций на росомахе, хотя разнообразием её реакции не отличались. А однажды, когда Аграфена вновь принялась зудеть над ухом и не умолкала уже минут пятнадцать…

— … Раньше-то правильно детей воспитывали, не тетёшкались с ними сами, а с рождения мамкам да нянькам отдавали. Потом гувернанткам, и чадо своим почтением и смирением ещё доказать должно было, что достойно с родителем разговаривать. Иной раз и до восемнадцати лет чадо за отдельным столом ело и до тех пор отца с матерью лишь на именины и видело. Зато — уважение. На «вы» да с поклоном. А сейчас что… Балованные все, от мамкиной юбки отлипнуть не могут, так ведь и мамки с папками всё с чадом сюсюкают… Тьфу! Вот такие наглые гордячки, как ты, и вырастают. Ох, в моё время тебя бы каждый день розгами поучали! Нет, вы гляньте, хоть бы голову повернула! Ещё ж и огрызается, хамка бесстыжая, вот бы тебе…

…тогда-то я и забрала у неё ядовито-лиловое негодование и чёрное кружевное ехидство.

— … вот бы тебе одёжку уже новую справить, в подранном-то совсем не годится. Ну да, может, сговорим тебе что в деревеньке, а то что ж ты у меня, бедовая головушка, всё в обносках. Аж сердце кровью обливается: Барятинская ведь, княжна, гордость моя…

Тут она резко осеклась. Лицо её аж перекосило от удивления.

— Ах ты ж!..

Бабка растворилась в воздухе. Но я её дождалась — и трёх минут не прошло, как она материализовалась снова. С каменным лицом.

— Ну, и какой там следующий уровень? — уверенно и даже с некоторой высокомерной ленцой спросила я. — Телесное будем учиться забирать? Так я готова.

— Вот же нахалка, а… — неверяще покачала она головой. И вдруг довольно расхохоталась. — А так тому и быть!

С этим пришлось погодить. С призрака взять было нечего, а росомаха не годилась по причине слишком уж явных биологических различий. Ну, не положено человеку иметь ни хвоста, ни шерсти, ни когтей в несколько сантиметров длиной. Так мне бабка объяснила, и причин не верить ей не было, к обучению она подходила серьёзно.

К тому же попробуй что у этой твари забери… Кажется, она признала меня кем-то вроде вожака, хотя постоянно пыталась это оспорить. Пришлось ещё пару раз извалять её в земле, а один раз даже вспомнить про «чикагские ботинки». Цемента у меня, конечно, не было, зато была глина, которая мгновенно схватилась и затвердела, стоило твари «внезапно» увязнуть в ней всеми четырьмя лапами…

Попытки нападений с тех пор прекратились. Зато она начала мстить мне по-другому. Злорадно метила своей вонючей струёй место ночлега. Притаскивала то зайца, то утку, то даже один раз оленёнка, и с упоением, напоказ пожирала добычу в непосредственной близости, посверкивая на меня злобными глазками. Делиться едой — было не про неё.

Впрочем, была от твари и польза.

Один раз я сидела у костерка, когда росомаха вдруг перекатилась, припала к земле, злобно заворчала, а потом с оглушительным тявканьем бросилась в кусты. В орешнике что-то взревело и вдруг выросла мохнатая шкура, на которой болтающейся тряпкой висела росомаха, вцепившись в горло противника мёртвой хваткой и остервенело работая когтями.

Молодая тощая медведица, видимо, совсем оголодав, вышла на запах рыбы, не побоявшись даже открытого огня. А через минуту уже улепётывала обратно в лес с тихим воем.

— Да ты реально отбитая на всю голову тварь… — прошептала я, когда пришла в себя. — Медведя-то зажевать… Имя тебе, что ли, придумать? Ты самочка хотя бы или самец? А, без разницы… Вот Медвежуем тебя и буду звать.

Медвежуй ответила неразборчивым ворчанием и принялась метить стоянку. Зачем — я только сейчас поняла. Отгоняла других хищников. У кого ж ума хватит с этой бешеной связываться. Начала, конечно, с моей лежанки, тварь.

Свои припасы у меня уже давно вышли, теперь оставались только дикоросы и рыба. Здорово выручали птичьи яйца, в лесах как раз пошёл гнездовой сезон — мелочь, а всё белок. Один раз попробовала зажарить ужика, проплевалась и впредь зареклась. Хуже стало, когда кончилась соль.

Уже после Тобольска я рискнула сунуться в деревеньку, и там мне удалось выменять немного крупы, хлеба и сушёного мяса на свои умения. Я укрепила оползающий утёс, грозившийся рухнуть в Иртыш вместе с косыми домишками, возвела земляной вал-запруду выше по течению, отведя лишнюю воду. Там же разжилась последними новостями.

Про тюменскую чуму здесь слышали лишь краем уха, о магическом барьере не знали вовсе. Своих бед хватало. Кляли Барятинских, что те в прошлом году на своих землях допустили прорыв Промежути, а тамошние чудовища возьми да и хлынь в Тобольскую губернию — им-то границы не писаны. На собственные власти у тобольчан давно надежды не было, а императорские войска зачищать-то зачищали леса, да только всех монстров не переловишь, шибко широко по тайге разбежались… Вот и меня приняли за отбившегося от отряда мажонка-практиканта.

Примерно за тридцать-сорок вёрст до Увата лодка приказала долго жить. Участок реки последние два дня был сложным: узким, мелким и порожистым, а течение быстрым. Постоянно держать речное дно под контролем я не могла, не хватало сил, да ещё приходилось налегать на вёсла. Лодка нехорошо поскрипывала и подтекала, и острый камень, от которого я увернуться-таки не