«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

многословны и литературны. Кроме того, в этот отдел попали довольно бесцветные переводы из Бодлера и еще гимназический перевод из Мюссе. Но если говорить об индивидуальном выражении любовного чувства, то в них скорее акцентируется не вера в силу любви, а чувство недоверия к ней из‑за ее мимолетности, из‑за экзистенциальной неполноты земных чувств, из‑за неравенства любящих, причем виновницей здесь оказывается женщина, играющая в любовь («О дитя, живое сердце…», «Не думала ли ты, что бледный и безмолвный…»). Эта любовь не спасает ни от одиночества, ни от тоски, а, наоборот, усиливает эти чувства («Я никогда так не был одинок…»). Тема любви-одиночества, любви-поединка будет значима для лирики последнего сборника Мережковского, однако пунктирно она намечается уже в первой книге. Таким образом, и в отношении к любви в ранней поэзии сквозит та же двойственность, что и в отношении к природе или к народническим идеалам, о чем мы говорили выше.

Следует отметить еще один важный мотив лирики первого тома. Мы имеем в виду круг произведений, в которых ставятся «вопросы роковые» и звучат религиозные сомнения. Эти стихотворения отметил в докладе цензор Коровин, как «отличающиеся крайним религиозным индифферентизмом»1151. Первым из перечисленных им произведений было стихотворение «На распутье». Интересно оно тем, что является вариацией на тему надсоновского «Верь, – говорят они, – мучительны сомненья…», опубликованного за месяц до появления в печати стихотворения Мережковского. На диалог указывает цитирование стиха Надсона «Из страха истины себе я не солгу» (у Мережковского: «Пред собой ни в чем я не солгу»), а также близкие экспозиции (полемика со сторонниками «бездумного» счастья) и тот факт, что развернутые надсоновские рассуждения, заключающие требования отгадки смысла и цели жизни, отказ от «лживых примирений» и т. д. – даются у Мережковского в свернутом виде. В последнем четверостишии тема смысла и цели жизни получает у Мережковского неожиданный акцент, отсутствующий у Надсона:

Испытав весь ужас отрицанья,

До конца свободы не отдам,

И последний крик негодованья

Я как вызов брошу небесам.

Стихи эти эзотеричны. Можно предположить, что слова об «ужасе отрицания» следует расшифровать как отрицание Бога. Второй же стих рискнем откомментировать как еще одну «реплику» из Достоевского («Бесы»), отсылающую к рассуждению Кириллова о самоубийстве как высшем проявлении свободы личности1152. Иначе говоря, во второй строке речь, как и у Надсона, идет о самоубийстве. Наконец, последний стих дает альтернативное решение религиозной темы: в нем Бог не отрицается, а ему посылается «вызов». Таким образом, Мережковский одновременно сомневается в самом существовании Бога и выражает «негодованье» на несправедливо устроенный им миропорядок, с которым он ни за что не желает «примириться» (название «На распутье» подчеркивает это противоречие).

Цензор потребовал изъятия приведенной строфы и перечислил еще пять стихотворений, где проскальзывают религиозные сомнения или укоры Творцу1153. Но характерно, что в них позиция Мережковского также двоится. Особенно четко противоречивое решение проблемы бытия Бога дается в целиком изъятом из сборника стихотворении «Пройдет немного лет, и от моих усилий…». Здесь в полном варианте звучит метафизический бунт против основ мироздания, против Творца, который назван «палачом неумолимым» за то, что, «не спросясь», зажег в душе героя «огонь бесцельных мук и влил в нее отраву болезненной тоски, порока и страстей». И одновременно в финале стихотворения отрицается существование Бога:

Нет, сердце, замолчи… ни звука, ни движенья…

Никто нам из небес не может отвечать.

И отнято у нас святое право мщенья:

Нам даже некого за муки – проклинать!

(I, 39)

Иной поворот получает тема религиозных сомнений в стихотворении «Мудрецу». Традиционное христианское представление о смерти как о «вечном покое», «забвении» и «сладостном отдыхе» Мережковский подвергает сомнению и ставит «с болью мучительной» вопрос, не будут ли ждать его «за безмолвной могилою» «те же мученья, но с новою силою», та же «жгучая тоска», то же «тревожное сознание», которое он не сможет потушить. В стихотворении дается образ страшной «немой бесконечности», «безучастной природы», «злорадного неба» и «беспощадного призрака вечности»:

Вечность унылая, вечность бесцельная,

Вечность томленья и мук без конца,

Где не уснет моя боль беспредельная

И не изменится воля Творца

(II, 77).

Заметим, что «Мудрецу» – не единственное стихотворение, посвященное теме смерти, у Мережковского в этот ранний период его творчества. Но другие включенные в сборник тексты на эту тему («Усни», «К смерти», «Если розы тихо осыпаются…») рисуют как раз ту «благостную» картину умирания и смерти, которая отвергается в приведенном выше стихотворении. Здесь впервые звучит ужас перед лицом смерти и загробной жизни, столь значимый для произведений поэта следующего периода.

Таким образом, в вопросах веры позиция Мережковского также была двойственна. Его сомнения шли от разума (который в период увлечения позитивизмом занимал высшее место в иерархии ценностей), в то время как религиозные чувства и мистические ощущения давали о себе знать с раннего детства. В этой связи показательно, что в процитированном выше стихотворении «Пройдет немного лет…», прежде чем утверждать пустоту небес, поэт просит «замолчать сердце». Иначе говоря, в 1883–1887 годах поэт проходит через горнило глубочайших религиозных сомнений и внутренней борьбы. З. Н. Гиппиус вспоминала, что на момент знакомства ее будущий муж не был традиционно религиозен1154.

Период юности Мережковского вообще был периодом мучительных сомнений. Внутренний диалогизм, метания между профетическими чаяниями и неверием в свои силы, призывами полюбить «простой люд» и констатацией чуждости народу, проповедь подвижнической «любви и веры» и сомнение в возможности любви и в существовании Творца, богоборчество и воспевание фанатического служения Христу – основные темы первого сборника.

Несколько слов стоит сказать о его языке и образной системе. Язык и образная система первого сборника несколько расширяли стилистические контуры поэзии «безвременья» «за счет усиления роли эмоционализмов», по определению З. Г. Минц1155, то есть за счет обилия плеоназмов («чудовищность неправды вопиющей», «постыдная оргия продажного порока»), традиционных метафорических эпитетов и непомерно развернутых сравнений. Даже благожелательные критики отмечали излишнюю «фразистость»1156, «риторичность и напыщенность»1157 стиха раннего Мережковского. Особенно это касается разделов лирики. Как пример развернутых сравнений можно привести четыре строки в стихотворении «Блажен, кто цель избрал…», где смерть бойца, совершившего «свой подвиг величавый», сравнивается с гибелью орла: «Погибнуть как орел, что гордо умирает, / Пернатою стрелой пронзенный в облаках, / И гаснущий зрачок на солнце устремляет, / Встречая свой конец в родимых небесах». Вообще, сравнениями Мережковский в первом сборнике явно злоупотребляет. Так, в стихотворении «Как летней засухой сожженная земля…» вся первая строфа является системой параллельных сравнений. Не единичны в сборнике случаи, когда все стихотворение построено как развернутое сравнение («Напрасно я хотел всю жизнь отдать народу…», «Июльским вечером следил ли ты порою…»). Большинство кратких сравнений, которыми просто кишит ранняя поэзия Мережковского, тривиальны и вторичны: «лечу, как свободная птица», «душа, как раненая птица»1158, «благоуханна и свежа, как вешний цвет фиалки нежной», аккорды – «как светлые духи», «даль залива» – «как матовая сталь» и т. д. Стандартны здесь и метафорические эпитеты: «пленительные звуки», «певучие струны», «упоительные грезы», «бархатная листва», «лазурное небо», «бриллиантовые созвездия», «жаждущая грудь», «безумные желанья» «терновый венец» и т. д. и т. п.1159 Смещенное их использование, как правило, неудачно и ведет к безвкусице («благоуханная грудь»).

Кроме обилия сравнений и метафорических эпитетов, в ранней поэзии Мережковского для выражения риторической выспренности используются особые синтаксические конструкции. Это и большое количество придаточных предложений, причастных и деепричастных оборотов, и чуть не постоянные инверсии – «поэтизмы» начала XIX века («усмешкою немой», «героев