Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Лобанов вычистил стол до последнего ящика.

Он в пятницу вынес всё своё, и в столе не осталось ничего, кроме двух огрызков карандаша и разграфлённой ведомости с восьмидесятого года.

Три тетради он оставил.

Оставил он их аккуратно, стопкой, на середине стола: выход техники, табель, заявки. Четвёртую, дефектовочную, он забрал с собой.

Дефектовку он унёс на нефтесклад и держал её там в столе.

В шесть пятьдесят пришёл Сомов.

Он вошёл, не постучав, — а стучать тут и не во что, — оглядел выгородку и сел на второй стул.

— Печку топить будешь?

— Буду.

— Дрова во дворе, слева. Лобанов свои держал под верстаком, но он свои носил из дому.

— Понял.

Сомов достал папиросы, посмотрел на печку, которая не топилась, и убрал обратно.

— Ты, Лыткин, вот что, — сказал он. — Ты первый месяц ничего не меняй.

— Я и не собирался.

— Собирался. Все собираются.

Он встал.

— Через месяц поймёшь, что можно менять, а что нельзя.

И вышел.

Это был, между прочим, лучший совет, который мне дали за весь тот год, и я ему следовал ровно две недели.

В семь я вышел в мастерскую.

Их было тридцать четыре человека, минус двое в отпуске, минус Дробот, которого уже вычеркнули, минус Сорокин Генка, который у нас формально не числился.

Тридцать один человек.

Они стояли полукругом у ворот, как стояли всегда, и курили, и разговаривали, и, когда я вышел с тетрадью, разговор не прекратился.

Он не прекратился, и это было первое.

При Лобанове разговор прекращался. Не из уважения — из привычки: вышел бригадир с тетрадью, значит, сейчас будут читать, и надо слушать, чтобы не переспрашивать.

При мне они продолжали разговаривать ещё секунд десять.

Не назло. Просто потому, что вчера я стоял с ними в этом же полукруге, а сегодня встал напротив, и они ещё не перестроились.

Я открыл тетрадь.

— Значит, так.

И стал читать.

Читал я плохо.

Я это понял на третьем пункте: я читал слишком быстро, глотал фамилии и два раза сбился на «э-э».

Лобанов читал лучше.

Он за три года выработал темп: пункт, пауза, следующий. У меня темпа не было, и я к четвёртому пункту начал повторяться.

— Прохоров — на вывозку соломы. Так, Прохоров на вывозку. Дальше. Гнидин…

— А чего два раза? — спросил Прохоров.

Кто-то хмыкнул.

— Один раз. На вывозку.

— Понял.

Я дочитал до конца.

Дочитал я за девять минут вместо лобановских шести, и в конце спросил, как спрашивают всегда:

— Вопросы?

Вопросов было четыре.

Первый — от Дудника, по существу: где брать транспортёрную ленту на подборщик. Я объяснил, что ленты нет и не будет, и что будем ставить со списанной второй машины.

Второй — от Твердохлеба, про отгул на среду. Отгул я дал.

Третий — от Клюева, и он был не вопрос, а жалоба на то, что ему второй год не выдают рукавицы. Я пообещал записать.

И записал.

Записал я его в новую тетрадь, которую завёл себе в то утро, и, записывая, поймал себя на мысли, что делаю то же самое, что делал Ганин с июня, и что это, кажется, единственный способ, каким это вообще делается.

Четвёртый вопрос задал Гнидин.

Он задал его последним, когда все уже разворачивались.

— Лыткин.

Все остановились.

— Ну?

— Ты мне в среду отпуск дашь?

Тридцать человек стояли и слушали.

Я это очень хорошо почувствовал: они не расходились, хотя наряд кончился, и все смотрели не на него, а на меня.

Это была проверка.

Она была не сговорённая — никто её не готовил, — и Гнидин, я думаю, сам не понимал в ту секунду, что делает. Он просто спросил при всех то, что в субботу спросил на ухо.

— В среду дам.

— А в понедельник?

— В понедельник ты в мастерской.

— Так я ж говорил…

— Иван Матвеич. Я тебе в субботу ответил. Сегодня понедельник, ответ тот же.

Гнидин постоял.

— Ну ладно. — И пошёл.

И все пошли, и я остался стоять с тетрадью.

Прошло всё нормально.

Я отказал правильно, повторил ровно то же, что говорил в субботу, не сорвался и не стал объяснять при всех, почему не отпускаю. Любой бригадир сделал бы то же самое.

И всё-таки я в тот момент понял одну вещь.

Полгода назад Гнидин задал бы этот вопрос иначе. Он подошёл бы ко мне и спросил бы: «Петь, прикрой в среду», и я бы ответил: «Иди, я прикрою».

А теперь он спросил при всех.

Место Дробота я заметил только в девять.

Заметил я его так: пошёл смотреть, кто где, и на третьем комбайне никого не было.

Там должен был стоять Мишка со своим штурвальным.

Мишка стоял один.

Он сидел на корточках у гусеницы и что-то ковырял в натяжном механизме, и рядом с ним лежали ключи, и никто ему их не подавал.

— Мишк.

— А.

— Тебе помощник нужен?

Он не поднял головы.

— Не.

— Я тебе Пашку дам.

— Не надо.

— Мишк, ты один эту гусеницу до вечера будешь.

— Ну и буду.

Я постоял и ушёл.

К обеду он её не сделал.

К вечеру сделал, с Пашкой, которого я всё-таки прислал в четыре часа, ничего не спрашивая, и Мишка Пашку принял и командовал им весь остаток дня, и было слышно, как он на него орёт.

Орал он не по делу.

Ганин пришёл ко мне в тот же день, к обеду.

Пришёл он с папкой и с очень серьёзным лицом, и я в первый раз в жизни увидел, как ко мне приходят по должности.

— Пётр Сергеевич. Поздравляю с назначением.

— Спасибо.

— У меня к вам как к бригадиру.

Я сел ровнее.

— Слушаю.

Он открыл папку.

— По зимнему ремонту. Согласно правилам, работы под поднятой техникой производятся с применением страховочных подставок. У вас в бригаде подставок нет. Комбайны стоят на кирпичах.

— Стоят.

— Кирпич при боковой нагрузке разрушается без предупреждения.

— Я знаю, Эдуард.

— Тогда я подаю заявку на изготовление двенадцати подставок. Мещеряков сварит из обрезков, материал есть, работы на два дня. Мне нужна ваша подпись на заявке как бригадира.

Он положил передо мной лист.

Я его прочитал.

Заявка была составлена грамотно: наименование, количество, обоснование, срок,