Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

И тут случилось следующее.

Полгода я слушал, как он подаёт такие бумаги, и полгода я знал, чем это кончается: бумага ложится в папку, а комбайны как стояли на кирпичах, так и стоят.

А теперь подписать должен был я.

И если я подпишу, то Мещеряков два дня будет варить подставки вместо того, чтобы точить втулки, которых у меня в плане двадцать штук к первому декабря.

Я взял ручку и подписал.

— Спасибо.

— Эдуард.

— Да?

— Ты когда мне ещё такое принесёшь, ты мне сначала скажи, за счёт чего.

Он посмотрел на меня.

— За счёт чего?

— За счёт чего. Мещеряков два дня варит подставки — значит, два дня не точит втулки. Втулки в плане. Ты про это подумал?

Ганин молчал секунды три.

— Нет. — Он ответил честно. — Не подумал.

— Вот и подумай в следующий раз.

Он забрал заявку, сложил папку и пошёл к двери.

В дверях он обернулся.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вы сейчас разговаривали как Николай Фомич.

И вышел.

Сравнение с Сомовым было точное, и оно мне не понравилось, и я об этом думал потом весь вечер.

Подставки, кстати, сварили. В декабре, за три дня, и комбайн номер шесть в январе с них не свалился, хотя мог.

Первого ноября я пошёл к Лапину.

Пошёл я за рекомендацией и шёл всю дорогу, соображая, как начать.

Начать я собирался издалека.

Я думал сказать, что вот меня назначили, что председатель говорил про партию, что я обдумывал это полгода, что я понимаю ответственность, — и всю эту речь я репетировал в голове от мастерской до конторы, метров четыреста.

Лапин сидел у себя.

Кабинет главного агронома — это комната с картой полей на стене, где все контуры обведены карандашом, и с двумя шкафами, набитыми бумагами по севообороту.

Ему было пятьдесят восемь лет.

Он в этом хозяйстве работал с пятьдесят четвёртого года, то есть с тех пор, как я родился, и это он в прошлом году вытащил меня с той истории с парами, и это он единственный на февральском собрании подтвердил вслух, что я прав.

— Заходи, Пётр. Садись.

Я сел.

— Николай Иванович, я к вам вот по какому вопросу…

— Знаю.

— Знаете?

— Мне Ситников вчера говорил.

Он снял очки и стал протирать их подолом рубашки.

— Рекомендацию тебе надо.

— Надо.

— Напишу.

И надел очки обратно.

Вот и всё.

Речь моя, репетированная на четырёхстах метрах, осталась при мне.

— Николай Иванович…

— Что?

— Вы даже не спросите ничего?

Лапин посмотрел на меня.

— А что я тебя должен спросить?

— Ну… — Я растерялся. — Убеждения там. Устав.

— Устав ты выучишь. — Он придвинул к себе лист. — А убеждения твои я видел в феврале.

Он взял ручку.

— Ты у меня в мае прошлого года на паровом клину пахал. — Лапин не поднимал головы. — Тебе двадцать два было. Ты мне тогда выдал две вещи, которых тебе никто не говорил. Я это помню.

Он писал минуты три.

Писал он от руки, разборчиво, и я сидел и слушал, как скрипит перо, и мне было очень нехорошо.

Мне было нехорошо потому, что это было легко.

Я полгода уклонялся, я перебирал в голове аргументы, я готовился объяснять, и я, если совсем честно, рассчитывал на некоторое сопротивление — на вопросы, на «а ты подумал», на что-нибудь, обо что можно было бы упереться и почувствовать, что я не сам это делаю.

А человек просто взял и написал.

Он написал это за три минуты, ни о чём не спросив, потому что для него это было очевидно: работящий парень, честный, толковый, второй результат по намолоту, бригадир — конечно, ему в партию.

— Держи.

Он протянул мне лист.

«Знаю Лыткина Петра Сергеевича с 1976 года по совместной работе в колхозе „Заря“…»

Я прочитал до конца.

Там было написано про меня много хорошего, и всё написанное было правдой, и я стоял с этим листом в руке и чувствовал себя последней сволочью.

— Спасибо, Николай Иванович.

— Не за что. — Лапин уже смотрел в свои бумаги. — Второго кто даёт?

— Ещё не знаю.

— К Митричу сходи.

— К Кравцову?

— К нему. — Лапин перевернул страницу. — Он тебя погоняет, но даст.

Домой я шёл в темноте.

Первое ноября, снега ещё нет, но земля уже стала, и идти было легко, и лужи звенели.

Я нёс в кармане рекомендацию.

В кармане телогрейки, сложенную вчетверо, на четвёртый день после назначения, а в тетради у меня было записано: рукавицы Клюеву, лента на подборщик, Мишкина гусеница.

Дома топилась печка.

Мать сидела и чистила рыбу — кто-то с озера принёс, — и по всему дому стоял этот запах.

— Ел?

— Не.

— Садись.

Я сел.

— Лапин рекомендацию дал.

Мать вытерла руки.

— Это в партию?

— В партию.

Она помолчала.

— Ну. Дело хорошее.

Больше она про это ничего не прибавила, и я не понял тогда, что означает эта пауза, а спрашивать не стал.

А про то, что меня перестали звать, я понял в среду.

Второго ноября мужики собрались у Дудника.

Повод был законный: у Дудника был день рождения, сорок два года, и он в понедельник на наряде объявил об этом вслух, и было понятно, что в среду вечером у него соберутся.

Меня не позвали.

Меня не позвали не демонстративно.

Никто мне не сказал «а ты не приходи», никто не отвернулся и никто не переглянулся у меня за спиной — просто в понедельник Дудник объявил при всех, что в среду ждёт, а в среду утром подошёл к четверым и каждому лично: «В шесть».

Ко мне он не подошёл.

Я узнал об этом от Пашки, который в четыре часа спросил у меня, можно ли ему пораньше, потому что «дядь Коля зовёт».

Пашке шестнадцать лет.

Пашке шестнадцать, и его позвали, а меня нет, и это не было ни оскорблением, ни местью, ни демонстрацией — это было просто новое положение вещей, которое установилось за три дня и о котором мне никто не сообщил.

Я в тот вечер сидел дома и топил печку.

Тут надо объяснить, потому что иначе выглядит как обида.

Обиды