Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

На соседнем тракторе стоял ДТ-семьдесят пятый, у которого Клюев с утра гонял двигатель — регулировал что-то по топливной, — и трактор работал на малых оборотах уже часа полтора.

Мишка проходил мимо с ключом.

Что он там увидел, он потом объяснить не мог. Он говорил, что ему показалось, будто с крышки бортового течёт, и он хотел посмотреть.

Он полез рукой.

Он полез рукой под трактор, на работающем двигателе, при включённом вале — не в бортовой, а вбок, между рамой и приводом, — и рукав его телогрейки прошёл в сантиметрах десяти от вращающегося.

Вытащил его Клюев.

Клюев в тот момент сидел в кабине и в зеркало увидел, что кто-то лежит под машиной, и заглушил, и вылез, и вытащил Мишку за ноги, и матерился он потом минут пять.

Ничего не случилось.

Вообще ничего: Мишка встал, отряхнулся, посмотрел на свою руку — целую, в рукаве.

— Ну и чего ты орёшь.

Видели это восемь человек.

Восемь, из них Сомов и Ганин.

Ганин был в мастерской по своим делам, и он это видел от начала до конца, и он к этому моменту стоял уже метрах в пяти.

Он подошёл ко мне сразу.

— Пётр Сергеевич.

— Видел.

— Я обязан составить акт.

— Я знаю.

— Я его составлю сегодня.

Он не спрашивал разрешения и не советовался.

Он сообщал — ровно и без всякого выражения, как сообщал всё, и я в первый раз за полгода не нашёл, что ему возразить, потому что возражать было нечего.

— Составляй.

— Я укажу, что работник находился в состоянии алкогольного опьянения.

— Укажи.

— И что он был допущен к работе.

Вот это было хуже.

— Кем допущен? — спросил я, хотя знал ответ.

— Вами. В одиннадцать сорок вы с ним разговаривали при свидетелях и не отстранили его от работы.

Я стоял и молчал.

— Я не могу этого не написать.

— Я понимаю.

— Мне жаль.

И вот это «мне жаль» было первое человеческое, что я от него услышал за полгода, и произнёс он его в тот момент, когда мне было совершенно всё равно.

Сомов вызвал меня в четыре.

Он не стал ничего объяснять и не стал ругаться.

— Загорулько отстранишь.

— Отстраню.

— Приказ на прогул и на появление в нетрезвом виде. Оба пункта.

— Николай Фомич…

— Оба пункта. Ганин акт уже написал, я его видел. Там ты фигурируешь.

— Я знаю.

— Тогда чего ты мне «Николай Фомич»?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Ты его в двенадцать должен был домой отправить. Ты его не отправил. Теперь у нас с тобой два варианта: либо мы оформляем всё, либо у нас лежит акт по технике безопасности, а мер по нему не принято.

— Понял.

— Ни хрена ты не понял. — Сомов снял очки. — Ты думаешь, я его наказать хочу? Мне Мишка тринадцать лет как родной. Я его в семидесятом принимал.

Он положил очки на стол.

— Ты про Кузьмина слыхал?

— Слыхал.

— Кузьмина сняли, потому что бумага была. — Сомов встал. — Бумага уже есть. Пиши.

Написал я в тот же вечер.

Писал я эту бумагу минут сорок, хотя писать там было на пятнадцать строк.

Я сидел в выгородке, топил печку, и передо мной лежал лист, и я его начинал три раза.

Первый раз я написал слишком мягко.

Написал так, что получалось, будто человек случайно оказался рядом с работающим трактором, и вообще ничего не было. Порвал.

Второй раз написал по форме и понял, что по форме выходит хуже: там были все слова, которые полагаются, и от этих слов Мишка получался пьяницей, который лезет под технику.

Порвал тоже.

С третьего раза написал коротко.

Что третьего ноября Загорулько М. П. на работу к семи часам не вышел, явился в одиннадцать сорок в состоянии алкогольного опьянения, был допущен к работе бригадиром, в двенадцать сорок нарушил требования безопасности при осмотре работающего агрегата. Предлагаю: отстранить от работы третьего ноября, объявить выговор, лишить премиальных за ноябрь.

И приписал последним пунктом.

«Бригадиру Лыткину П. С. за допуск работника к работе указать на недопустимость».

Это я приписал сам.

Приписал я это не из благородства, а потому, что иначе бумага была бы враньём, и потому, что Ганин это всё равно написал в своём акте, и потому, что мне так было легче.

Подписал и отнёс Сомову.

Мишка узнал в пятницу утром.

Приказ вывесили на той же доске, где неделю назад висел приказ по Кузьмину, и висел он между графиком дежурств и объявлением про кино.

Мишка прочитал его в семь часов.

Он прочитал его, стоя в телогрейке, шевеля губами, и прочитал два раза, потому что там было три пункта.

Потом он пошёл ко мне.

Он вошёл в выгородку, не постучав, закрыл за собой дверь, и я в первую секунду обрадовался, что он закрыл дверь.

— Петь.

— Садись.

— Не буду садиться. — Он стоял у двери. — Ты это написал?

— Я.

— Сам?

— Сам.

Он помолчал.

— А чего ты мне не сказал?

Вот этого вопроса я не ожидал.

Я ожидал крика, мата, «ты сволочь», «я тебя тринадцать лет», — а он спросил, почему я ему не сказал.

— Что не сказал?

— Что напишешь. — Мишка смотрел на меня. — Ты бы мне сказал вчера: Мишк, я пишу, деваться некуда. Я бы понял.

— Мишк, я…

— Ты бы мне сказал, — повторил он. — А я утром пришёл и с доски прочитал. Как все.

Он был прав.

Он был прав целиком и полностью, и это было единственное во всей истории, в чём я был кругом виноват.

Всё остальное я сделал правильно.

Отстранить его было надо. Оформить было надо, потому что акт был написан и лежал. Выговор был по делу, потому что человек полез рукой под работающий трактор при восьми свидетелях, и если бы ему в тот день оторвало руку, то виноват был бы я, и правильно был бы виноват.

А вот сказать ему накануне я мог.

Я мог зайти к Дудникам в девять вечера, найти его и сказать: так и так, я пишу. Это заняло бы двадцать минут и ничего бы не изменило по существу.

Я этого не сделал.

Не сделал я этого потому, что