Аллей-уп. Том 2 - Владислав Викторович Порошин

перешёл на деловой тон, — завтра на игру к девяти часам вечера пожалует товарищ Брежнев с высокопоставленными товарищами из ЦК, и проиграть мы с разгромным счётом просто не имеем права. И я хочу, чтобы ты вышел за нас хотя бы во втором периоде.

— Как за вас? — опешил я. — Я завтра с пяти до семи играю против югославов за «Спартак». И скорее всего, проведу на паркете все сорок минут чистого игрового времени.

— Надо, Миша, надо, — зашептал наставник ЦСКА. — И кому сегодня легко? Тут дело идёт о государственном престиже. И если ты не согласишься сам, то завтра к вам раздевалку войдёт маршал Гречко и просто прикажет.

— Это же какая-то чушь? — всплеснул я руками и покосился на Толю Мышкина, который сделал виноватое лицо, дескать, меня заставили и я ни в чём не виноват.

— Я ещё раз повторяю — это не моя идея, — замялся Гомельский, потому что, скорее всего, соврал. — Ты представь ситуацию — сидит товарищ Брежнев, а нас «проклятые янки» громят с разницей в тридцать очков. В Федерации тут же полетят головы с плеч. И моя, кстати, тоже.

В этот момент актёры театра очень эмоционально заголосили следующие строчки песни: «Свежий ветер избранных пьянил / С ног сбивал, из мертвых воскрешал / Потому что, если не любил / Значит, и не жил, и не дышал…».

«Час от часу нелегче, — буркнул я про себя. — Кто-то подозревает меня в том, что я — самозванец. Следовательно, эта информация рано или поздно где-нибудь да всплывёт. Отыщут по весне останки моего двоюродного деда и что делать тогда? Куда бежать? Обратно в будущее? А что касается завтрашней игры, то если подключится маршал Гречко, то упираться и отказываться нет никакого смысла. Сыграю два матча подряд. Не развалюсь».

— Так что ты решил, Миша? — спросил Александр Яковлевич.

— Если согласуете этот «финт ушами» с Кодрашиным и с американцами, то я не возражаю, — тяжело вздохнул я и пошагал к Лене.

Очень жаль, но после такого разговора я долго не мог сосредоточиться на самом спектакле. А там под лучами софитов на страшной серой сцене с какой-то огромной, катающейся туда и сюда, занавеской разворачивалась трагедия маленького чёрного человека, который ломал голову отомстит за смерть отца или не отомстить. «Быть или не быть, вот в чём вопрос, — хрипел Владимир Высоцкий. — Достойно ль смиряться под ударами судьбы, / Иль надо оказать сопротивленье / И в смертной схватке с целым морем бед / Покончить с ними?».

И моя Лена была так поглощена театральным действием, что вцепившись в мою ладонь своими длинными изящными пальцами, буквально не отрывалась от сцены. Я же был поглощён совсем другим. «Кто копает под меня? Кого заинтересовал мой секрет? — думалось мне. — Если ЦСКА, то они бы давно разыграли этот козырь и вывели бы меня из игры. А если это не ЦСКА? Следовательно мной заинтересовались за океаном».

— Ну конечно! — прошептал я про себя и, мысленно хлопнув по голове, вспомнил странный вопрос одного американского журналиста: «я — тот за кого себя выдаю или нет?». — Они сейчас активно собирают информацию и вывалят её на суд мировой общественности прямо перед самой Олимпиадой. Это будет жёсткий удар и по сборной, и по мне. Правда есть один нюанс — если они не найдут тело моего двоюродного деда Миши, то вся эта сенсационная информация будет лишь плодом воспаленного воображения. Конечно, они могут весной нанять и поисковиков, но к этому моменту я ещё что-нибудь успею придумать.

Я непроизвольно улыбнулся и наконец-то обратил внимание, что нашего Гамлета уже вызвали на дуэль. И тут меня ждало разочарование. Как такой дуэли зрителям не показали. Высоцкий и ещё один актёр в белом свитере корчили лица, рычали друг на друга и грозно стучали клинками на расстоянии в несколько метров. «Условность, — догадался я. — Хотя как по мне, то поединок — это не тот место, где требуется условность. Сам по себе контакт уже заставляет по-настоящему напрячься и сопереживать или Гамлету, или Лаэрту. Убить или не убить — вот в чём главный вопрос».

Зато Лена была просто в восторге. Когда мы после спектакля в свете уличных фонарей медленно прогуливались по Фрунзенской набережной, моя подруга на все лады беспрерывно расхваливала Владимира Высоцкого: «Ах, какой мужчина, какой мужчина! Какой напор, какой талант!».

— Тебе разве не понравилось? — спросила она, когда я недовольно засопел.

— Сильное произведение, — расплывчато ответил я. — Однако я хочу заметить, что спорт и баскетбол в частности — это тоже в каком-то роде спектакль. Только наш спектакль более настоящий, более живой, где всё решают доли секунды. Одно неудачное решение и ты проиграл. Или вдруг случился один удачный отскок мяча — и ты на вершине блаженства, ты победил. И гениальный спортсмен ничем не уступает гениальному актёру.

— Просто ты приревновал, — захихикала Лена.

— Если только самую малость, — улыбнулся я и, прижав к себе подругу, с жаром поцеловал её тёплые и мягкие губы. А через пару минут, когда мы вдоволь нацеловались, я добавил, что завтра покажу такой спектакль, что его надолго запомнит вся огромная страна. — У меня сейчас спортивная форма — лучше некуда. Эге-ге-гей! — прокричал я в сторону реки Москвы.

— Сдаётся мне, что я полюбила хвастуна! — прыснула от смеха Лена.

— Это мы ещё посмотрим, хвастун я или нет, — с важным видом произнёс я и снова поцеловал свою подругу.

* * *

А уже меньше, чем через сутки, я впервые в своей жизни столкнулся с вязкой, жёсткой, а порой и жестокой югославской защитой. Удары локтями по рёбрам и удары по рукам, тычки исподтишка сыпались на меня как из рога изобилия. Команда гостей, коей являлся белградский «Партизан», была в корне не согласна со своим статусом аутсайдера и мальчиков для битья. Парни в серой мышиной форме, на которой большими белыми буквами было написано: «PARTIZAN», делали всё, чтобы затащить нашу первую игру дня в клатч, то есть в напряжённую и нервную концовку. И до 35-ой минуты матча им это вполне удавалось.

Так на табло горел счёт — 62:59 в нашу пользу. А ещё за пять персональных замечаний у нас покинули площадку Саша Белов и Володя Арзамасков. Оба этих спортсмена слишком много горячились в первом периоде. И хитрые югославы своими симуляциями их легко выбили из игры.

— Бараны, — шипел на них Владимир Кондрашин.

А переполненные трибуны