Вечная философия - Олдос Хаксли

«Сутраламкара»

В чем же состоит спасение? Оно вовсе не в какой-либо исторической вере, не в познании чего-то абстрактного или далекого, не в каких-то ограничениях, правилах и способах обретения добродетели, не в строгости мнений о вере и трудах, о покаянии, прощении грехов, оправдании и освящении; оно вовсе не в какой-либо истине, которую ты отыскал сам или узнал от лучших из людей, почерпнул из лучших книг. Оно лишь в жизни Бога или Христа Божественного, ускоренной и вновь рожденной в тебе, в восстановлении и совершенном слиянии исходно двойной жизни человечества.

Уильям Лоу

В данном случае Лоу опирается на рассуждения Бёме и тех «духовных реформаторов», которых было принято игнорировать либо преследовать среди ортодоксальных протестантов, лютеран, кальвинистов и англикан (здесь, что бывало крайне редко, они сумели прийти к единому мнению). Но очевидно, что новое рождение Бога в душе, о чем писали Лоу и прочие, есть, по сути, опыт, который две с лишним тысячи лет ранее один индус охарактеризовал как осознание «Я», находящегося внутри личности и в то же время стоящего выше индивидуальности.

Ведая все, не влекомый страстью к чему бы то ни было, Он, постигнув все, вышел за пределы всяческого страдания[425].

«Итивуттака»[426]

Эта мысль в известной степени напрашивается сама собой. Но большинству из нас доставляет удовольствие лениться, мы не можем постоянно хранить сосредоточенность и страстно желать при этом избавления от плодов лени и невежества. Отсюда широко распространенная вера в Спасителя, который обязательно появится в нашей жизни, особенно в миг ее угасания, и, подобно Александру, одним ударом рассечет гордиев узел, который мы сами поленились развязать. Но Бога нельзя обмануть. Природа вещей такова, что знание, объединяющее с божественной Основой и обретаемое через полный отказ от себя, недоступно, даже при условии посторонней помощи, тому, кто не достиг бескорыстия. Спасение души через веру в спасительную силу Амиды[427] или Иисуса – это не тот полный уход, описанный в упанишадах, буддистских трактатах и трудах христианских мистиков. Это событие иной категории, иного типа.

Пусть люди цитируют писания и приносят жертвы богам, пусть они выполняют ритуалы и молятся божествам, но нет освобождения без осознания собственной тождественности с Атманом, нет, даже за время жизни сотен Брахм, сложенных вместе[428].

Шанкара

Этот Атман не постигается ни толкованием, ни рассудком, ни тщательным изучением – Кого избирает этот [Атман], тем он и постигается, тому этот Атман открывает свою природу. Не отступающий от дурного поведения, беспокойный, несобранный, мятущийся разум, поистине, не достигнет его даже с помощью познания[429].

«Катха-упанишада»

Великая Паринирвана[430] – вовсе не разрушение и не смерть, иначе она была бы [и] рождением и продолжением. К тому же, будь она разрушением, [за нею] следовали бы некие последствия, чего не происходит. При этом она – и не исчезновение и не отречение – равно не достижение и не отсутствие достижения, [а также] не содержит никакого смысла и не лишена смысла.

«Ланкаватара-сутра»

Мнимое или, в лучшем случае, неполноценное спасение, описанное в «Чхандогья-упанишаде», бывает трех видов. Первое – это псевдоспасение вследствие веры в то, будто материя есть абсолютная Реальность. Вирочана, демоническое существо, апофеоз жажды власти и экстравертный соматотоник, находит совершенно естественным отождествление «Я» со своим телом и возвращается к другим титанам[431] ради поисков чисто материального спасения. Воплотись Вирочана в нынешнем столетии, он наверняка стал бы ярым коммунистом, фашистом или националистом. Индра видит порочность материалистического пути к спасению, ему предлагается «путь сновидений», то бишь избавление от плотского существования, уход в промежуточный мир между материей и духом, в эту причудливую и завораживающую психическую вселенную, из которой в повседневную жизнь иногда совершенно неожиданно прорываются чудеса и пророчества, «общение с духами» и экстрасенсорное восприятие. Но такой, пусть более свободный тип индивидуализированного существования все равно слишком личностный и эгоцентрический для души, осознающей свое несовершенство и жаждущей цельности. Поэтому Индра не успокаивается, его искушают принять неразделенное сознание глубокого сна, псевдосамадхи и квиетический транс как полный уход от мира. Впрочем, Брахмананда сам говорит, что Индра отказывается принимать «тамас» за «саттвы», не желает считать лень и работу подсознания достойной заменой устремленности и сверхсознания. Так, постепенно разбираясь, что к чему, Индра приходит к осознанию самости, к этому лучу света во тьме невежества, к отказу от бренных последствий этого невежества.

Иллюзорное спасение, о котором нас предупреждают авторы приведенных на страницах этой книги отрывков, относится к иному типу. Здесь упор делается на идолопоклонничество и суеверие, прежде всего на идолопоклонническое отношение к аналитическому разуму и его представлениям, на суеверную убежденность в том, что ритуалы, догмы и символы веры магически спасительны сами по себе. Многие христиане грешат подобным идолопоклонничеством и суеверностью. Для них полный уход в единение с божественной Основой невозможен, как в этом мире, так и посмертно. В лучшем случае они могут надеяться на праведную, но все равно эгоцентричную жизнь, а также на некое счастливое посмертное «долголетие», как выражаются китайцы, – это определенная форма жизни, может, даже райская, однако проводимая во времени, отчужденности и многообразии.

Блаженство, в которое уходит просветленная душа, имеет мало общего с удовольствием. Какова же тогда его природа? Цитаты ниже дадут хотя бы приблизительный ответ на этот вопрос. Блаженство обуславливается отстраненностью и бескорыстием, а потому им невозможно пресытиться до отвращения; оно принадлежит вечности и потому не знает ни взлетов, ни падений.

Аум! Пусть находится он в чистом месте, чистый, стойкий в истине, изучая действительное, рассуждая о действительном, размышляя о действительном, совершая подношения действительному. Так [пребывая] в действительном Брахмане, стремясь к истине, он становится иным: разрываются узы плодов [совершенных] им [действий], он свободен от надежд, не знает страха перед другими, словно перед самим собой, лишен желаний; достигнув неразрушимого, неизмеримого счастья, он пребывает [в нем][432].

«Майтри-упанишада»

В этих низших радостях есть своя услада, но не такая, как в Боге моем, Который создал все, ибо «в Нем наслаждается праведник, и Сам Он наслаждение для праведных сердцем»[433].

Святой Августин

Таково различие между духовными и плотскими удовольствиями, что плотские радости требуют желания, прежде чем мы к ним обратимся, а когда оное утолено, нас посещает отвращение; с духовными же радостями все обстоит иначе, и мы о них не помышляем, когда их несть,